Их истории

Телефон зазвонил в самое гадкое время — три часа ночи, когда сон такой сладкий и так не хочется, чтобы его прерывали. Дима чертыхнулся, открыл глаза и начал нашаривать трубку, одновременно соображая, кто мог звонить. На ум сразу же пришла работа, но этого не могло быть: им с Игорем дали отгулы за успешную ликвидацию очередной банды. Хотя больше-то Игорь старался, Дима так, на подхвате был, но в рапорте Гром писал про совместную работу, вот и отдых тоже совместно дали. Наконец телефон нашарился, Дима глянул на дисплей и напрягся: ему звонил Разумовский. Сон слетел моментально — Сергей не стал бы беспокоить его по пустякам, он даже если звал по чайным магазинам пройтись, предпочитал сообщение написать. Так что выходило что-то не то. Оставалось узнать — что. Дима выдохнул и ответил: — Алло, Сергей, что-то случилось? — Это не Сергей, это Птица. — Диму подбросило на кровати — Птица вообще предпочитал не высовываться в последнее время. — Сергей пока не может говорить. Дима, мне кажется, что Игорь умер. Дима даже забыл, как дышать. — Ч-чего? Это не смешная шутка! — Дима, это не шутка. Он весь белый лежит и, кажется, не дышит. С Димы слетели остатки сна. И на сцену вышел опер — всегда готовый к работе, собранный, расчётливый и холодный. — Так, Птица, слушай меня внимательно. «Кажется», или «не дышит»? Проверь пульс на шее и вызови скорую. Я сейчас на такси и к вам. Остальное было делом техники — одеться, вызвать такси, и уже через двадцать минут он звонил в дверь Игоревой квартиры. Открыл Птица — он сразу это понял по жёлтым глазам и нервным движениям. — Ну что? Ты всё сделал? — Всё, — прошелестел Птица, — пульс есть, но Игорь не хочет скорую… Нет, я всё же вызвал, однако Игорь против. Дима, мне страшно. Диме тоже стало страшно — уж если Птица (!) прямо об этом говорит, то что же там такое. — Ну, и где наш умирающий? — попытка пошутить закончилась, не начавшись, стоило Диме увидеть своего напарника. Игорь выглядел не просто плохо, он был почти трупом — весь белый, в поту, и даже издали видно, что его колотит, а хриплое дыхание слышно, кажется, по всем углам. Диму он, похоже, не заметил. — Серёж, — всё же Дубину было привычнее обращаться к Птице по имени, — ты давно вызвал скорую? — Да минут за десять до твоего приезда. — Что сказал? — «Мужчине плохо». Дима, я вообще не понимаю, причём тут это! — При том, что «плохо» может быть разным. Если не приедут сейчас, вызову ещё раз. Но тут вякнул домофон, и Птица рванулся к нему. Так и есть — скорая приехала. Но вот что удивило Диму — врач или фельдшер была одна. — Ну, что тут у вас? Кому плохо из вас двоих? — женщина устало глянула на застывших парней. Опять, видимо, алконавты или нарики. — Нет-нет, доктор, вот больной, — Дима показал на Игоря, лежащего на диване, и врач моментально напряглась. — Как давно в таком состоянии? Что ел, пил, чем болел, на что-то жаловался, может? — задавала она вопросы, параллельно накладывая манжетку тонометра Игорю на руку. — Я не знаю, как давно, а ел… ничего не ел и не пил. Во всяком случае, дома. — Это Птица справился с собой и начал отвечать на вопросы. Дима вдруг вздрогнул: те маленькие, казалось бы, незначительные дневные штрихи начали складываться в одну картину. — Ничего? Точно? Вы уверены? — доктор глянула на тонометр и нахмурилась. — Футболку поднимем, вы меня слышите? — это было сказано уже Игорю. Гром еле кивнул и попытался стащить футболку полностью. Не вышло, пришлось Птице помогать. А Дима неожиданно хрипло произнёс: — Доктор, он только на работе таблетки пил. Я случайно заметил, что Игорь в дежурной аптечке что-то ищет. Птица издал звук, похожий на клёкот, но доктор даже не обратила внимания, щупая Игорев живот. — Так, какие таблетки? Название помните? — Э… нет, жёлтенькие такие… Что-то с д… рин, там половины не было. Я не смог прочитать. А так Игорь же никогда не жаловался, он даже с ножевым как-то день проходил, говорил, царапина. — Жёлтенькие, значит. С д… рин. По всей картине у вашего друга острый живот, точнее скажут в больнице. Молодые люди, спуститесь в машину за носилками и найдите ещё людей — помочь спустить. Я пока на себя реанимацию вызову. — Не. Не надо носилок. И больницы не надо. И реанимации, — Игорь обвёл всех мутным взглядом и добавил: — П-пройдёт. — Не пройдёт, — врач была настроена решительно. Птица, как оказалось, тоже. — Нет уж, Игорь, ты поедешь! И не спорь! — и добавил, чуть тише: — Я не хочу тебя хоронить. Грома проняло. Но от носилок и реанимации он отказывался так упорно, что врач плюнула и позволила ему идти своими ногами, хотя и добавила, что если он упадёт на лестнице и разобьёт себе голову, к ней не будет претензий, а уж помереть в машине она сама не позволит. У Димы с Птицей от этих слов всё сжалось внутри. Но оба, сохраняя внешнее спокойствие, подхватили упрямого Грома под руки и буквально волоком стащили с лестницы. А дальше уложить на каталку в машине было делом недолгим. И тут-то выяснилось, что в спешке все совершенно забыли про документы, которые остались лежать на столе. Доктор, ставя Игорю капельницу, попросила их принести, а так же решить, кто поедет сопровождающим. Дима предложил свою кандидатуру: Сергей и Птица слишком плохо выглядели, чтобы позволять им куда-то ехать. Дима быстро поднялся в квартиру, взял бумаги и пообещал позвонить сразу же, как только что-то будет известно. Но уже на подъезде к дежурной больнице понял, что забыл телефон дома — в кармане куртки, а куртка осталась на вешалке в прихожей: Дима в свитере был и на нервах, а потому холода особо не чувствовал. И возвращаться было уже поздно. В приёмном покое, судя по всему, их ждали. Игоря переложили на больничную каталку, завезли в смотровую и начали раздевать. Дима скромно стоял за дверями, логично рассудив, что, если что, его позовут. И его позвали. — Так, вы сопровождающий? — медсестра приёмного бросила на Диму усталый взгляд. — Да, я. Что-то нужно? Девушка кивнула: — Вещи заберите, ценные тоже, — с этими словами Диме вручили пакетик с тонкой цепочкой, на которой болталось кольцо. — Так, из ценного только это на шее было, остальное вон, в мешке. Дима и правда увидел довольно жуткий чёрный мешок, стоявший в углу. Но куда больше его беспокоило то, что Игоря не было. — А Игорь куда делся? Его ведь не вывозили никуда… — Так в операционную сразу подали — она тут рядом, можно напрямую пройти, так что вам смысла ждать не имеет, можете ехать домой. — Как это не имеет? Я подожду! — Ну, ваше дело, тогда бахилы наденьте — вон в коробочке лежат, и за угол поверните. Там операционная, выход. Но, может, ждать придётся долго. Дима вежливо поблагодарил медсестру и отправился ждать — больше он ничего не мог сделать. Ждать пришлось примерно полтора часа, хотя, по ощущениям, прошло гораздо больше времени. Дима успел исходить крошечный закуток вдоль и поперёк (стулья там предусмотрены не были) и даже задремать стоя, когда распахнулась дверь и два сонных санитара провезли каталку, на которой лежал накрытый простынёй Игорь. Дима хотел было броситься к другу, но его даже не заметили — пронеслись за угол и скрылись в сумраке коридора. Затем показался хирург. Дима выдохнул и решился спросить: — Эм, здравствуйте, вы сейчас оперировали друга моего, как он? — Друга? — врач устало глянул на Диму. — Дурак он, друг твой. Дурак, но везучий. Аппендикс у нас прямо в руках развалился, когда достали. Так что ещё час-два, и был бы он уже не с тремя дырками, а с разрезом от пупка и до лобка и перитонитом в перспективе. Но повезло ему, повезло — дней семь полежит, уколы поделаем, чтобы воспаление снять и домой. Его на третье хирургическое положили, я вести буду, Пётр Степанович меня зовут. Телефон отделения в приёмном на стене висит на стенде, найдёшь. А пока домой езжай, всё одно никаких посещений до утра. — Спасибо, доктор, — Дима пожал врачу руку и пошёл искать номер телефона. Поскольку и кошелёк он забыл тоже, домой к Игорю пришлось идти пешком, что заняло ещё полчаса, так что когда Дима наконец добрался, было уже светло и даже появились редкие прохожие, спешащие на работу. Дверь в квартире была не заперта, он толкнул её и вошёл, сразу же найдя взглядом сидевшего в старом кресле Сергея. Тот, видимо, услышав хлопок двери, повернул голову и побелел, уставившись на Диму полубезумным взглядом. Точнее, не на Диму, а ниже. Проследив направление, тот понял, на что смотрел Сергей — на мешок в его руках. — Нет-нет-нет, — скороговоркой зачастил Дима, — ты не волнуйся, это просто вещи отдали! Игорь в порядке, правда! — Ты не позвонил, — тускло произнёс Разумовский. — Мы ждали, а ты не позвонил. Мы думали, что всё, что Игоря нет больше. И сами звонили, а твой телефон не отвечал. — Да блин, я только в машине понял, что и телефон забыл, и бумажник! Да ещё и на беззвучный поставил — вот вы и не слышали. Пришлось пешком идти! А Игорь правда в порядке, ему операцию сделали и сказали, что дней семь полежит, а дальше посмотрят! И ещё вот, — с этими словами он протянул Сергею пакетик с кольцом. Почему-то казалось, что доставать его и передавать так — неправильно. Разумовский бережно взял пакетик, вытащил цепочку и неожиданно всхлипнул. — Спасибо, Дима. Теперь мы тебе должны. Оба. Я и Птица. Помни об этом, пожалуйста. — Да ладно вам, я тоже хорош друг — просмотрел. — Ты хороший друг, лучший. Это Игорь думает, что он бессмертный. — Это да, это есть у него такое. И вот ещё — телефон отделения, куда Игоря положили, врача зовут Петром Степановичем, он оперировал, он и лечить будет. — Да, я позвоню, узнаю про палату, что принести можно… Дима внезапно улыбнулся: — Скажу, что точно надо принести — трусы и тапки. Игоря же в одной простыне увезли, так что это вещи первой необходимости. А то с него станется в простыне пойти куда. — Если он куда-то пойдёт в простыне, я сломаю ему ноги. — Дима вздрогнул — уж больно серьёзно прозвучали эти слова. — Тоже мне, Дункан Маклауд. Да, Дим, садись чай пить и завтракать. И ещё вот, — с этими словами он сунул Диме несколько купюр. — Всё же ты на такси тратился, и вообще… — Так, Серёга, не обижай меня этим, а? Игорь же мне не чужой, как и ты, собственно. Забери обратно, — Дима положил купюры на столик, но Сергей не обратил на них внимания. — Тогда хотя бы позавтракай, а? — Вот поесть хочу ужасно. Да и замёрз малость. — Ну, тогда я тебе сейчас настойки фирменной от Фёдора Ивановича накапаю. Мигом согреешься. Ой! И Дима понял этот «ой» — кому-то из них всё равно придётся звонить Прокопенко, рассказывать про Игоря. Серёжа взял эту миссию на себя, пока Дима расправлялся с завтраком и настойкой. Мягко говоря, Фёдор Иванович был обескуражен новостью. Хотя выразился гораздо короче и ёмче. Закончив ругаться, он спросил, куда увезли Игоря и что ему надо. Эту информацию дал уже Дима — только-только позвонил в больницу и всё узнал, обрадовав, что Игорю даже разрешены посещения. Так что можно поехать и отвезти вещи. Игорь пришёл в себя в палате. Нет, ему приходилось уже бывать в больницах, но обычно дальше приёмного дело не заходило, если не считать одного пулевого, да и то он быстро уговорил его выписать. А тут всё было иначе: мало того, что он был совершенно голым, так ещё в боку торчала какая-то трубка, причиняя ощутимый дискомфорт. И самое неприятное — ужасно хотелось в туалет, а тапок в пределах видимости не наблюдалось. Игорь попробовал аккуратно пошевелиться — вроде ничего, только трубка мешала, — а потом решил попробовать сесть. Получилось со второй попытки, конечно, да и голова кружилась, но зов организма был сильнее, поэтому Игорь собрался и встал. — О, ты куда собрался, орёл? — услышал он голос сбоку. Повернувшись, Игорь увидел крепкого мужичка, сидевшего на кровати. — Туда. — Говорить не хотелось, да и голова была ещё тяжёлая, поэтому вышло грубее, чем хотелось. — Так это, для «туда» вон утка стоит у кровати. Помочь? Игорю стало дурно: ему, майору полиции, и в утку?! Да ни в жизнь! — Не, я сам! А одежда моя где? — Ну, сам так сам, только вот придётся в простыне идти — тебя как привезли без всего, так и оставили. А вещи твои сопровождающему отдали — я слышал краем уха, на посту говорили. Игорь мысленно застонал от какого-то нехорошего предчувствия. Вещи могли отдать или Серёже, или Диме — он тоже был, Игорь это помнил. Собственно, он помнил всё до момента погрузки его в машину скорой. И значит, с ним кто-то поехал. Однако кто — вопрос. Лучше бы Дима… Но тут организм ещё раз о себе напомнил, Игорь собрался с силами, завернулся в простыню и пошёл. Выйдя из туалета, он услышал знакомые голоса. Аккуратно выглянув из-за угла, обнаружил возле палаты Диму, Фёдора Ивановича и Серёжу. Последний улыбался и прямо-таки лучился добротой, но Игоря этим давно было не обмануть. Мелькнула позорная мысль — тактически пересидеть в туалете, но туда уже шустро юркнул дед на костылях. А в женский он бы не рискнул сунуться и сам. Некстати подумалось, что так-то второй этаж… Но его уже заметили. Серёжа смотрел в его сторону, сверкал золотыми глазами и улыбался. Ласково так, нежно, а у Игоря почему-то поджилки затряслись. Отступать было уже некуда, поэтому он набрал воздуха в грудь и сделал шаг. Всё равно Птица его при свидетелях убивать не будет. Расчёт оправдался. — Дима, а ты прав был — он и правда в одной простыне тут ходит! Игорь, вот, возьми вещи, пожалуйста, нечего раздетым ходить, ещё простыть не хватало тебе. — Птица протянул ему сумку с вещами. Игорь взял её, зашёл в палату, быстро оделся и вышел уже более-менее похожим на себя. — Э, спасибо, Серёж, Дима. Я это… — Балбес ты, Игорёк! Балбес бессмертный! — Фёдор Иванович… — Что «Фёдор Иванович»?! Мне когда Дима позвонил и сказал, что тебя в больницу увезли — я не знал, на что и думать! Игорёк, ну не мальчик же два по третьему! Таблеточки он ел! — Да я думал… — Не думал ты, Игорь! Вот не думал! Ни о ком не думал! Ни о себе, ни о близких! Птица с Димой только грустно смотрели, и от этого было тяжелее, чем от возмущений Прокопенко. Спасла Игоря от выволочки только медсестра, громогласно объявившая его фамилию и пригласившая в процедурный кабинет. Когда Игорь, получив свой укол, вышел, делегации уже не было. Но почему-то было грустно. А ещё грустнее стало, когда, разбирая пакет с едой (точно Серёжа постарался — как будто Игорь в голодный край уехал), он нашёл записку. Простую, на тетрадном листе, всего-то несколько слов: «Игорь, мы очень-очень тебя любим, выздоравливай скорее, пожалуйста», и сердечко в конце. Грому стало ужасно стыдно: это для него всё, что с ним приключилось, ерунда, не стоящая внимания, а для Серёжи… Да и Птицы, если уж на то пошло… У того просто все тормоза сорвёт окончательно, а виноват в этом будет он, Игорь. Картинка горящего города в голове возникла так ясно, что Грома передёрнуло. Это заметил всё тот же сосед по палате. — Чего, худо? — А? — Худо, говорю? Если болит — так ты кнопку эту нажми, сестра придёт, укол попросишь. Нечего терпеть. — Да не, спасибо за совет. Это так… Не люблю больницы. — Кто ж их любит-то… На этом философском вопросе соседа вызвали на обследование, и он ушёл, оставив Грома думать в одиночестве. Больничные дни тянулись крайне однообразно, во всяком случае, для Игоря, тем более что разговорчивого соседа выписали и на его место подселили молчуна. Игорю это не мешало особо, у него книга была — Серёжа принёс, в конце концов, был телефон, пусть и кнопочный. Огорчало только то, что навещали его Дима и Фёдор Иванович: Серёжа был ужасно занят и у него банально не было времени. Хотя Игорь и подозревал, что это Птица больше дуется. Однако передачки с записками через Диму тот передавал постоянно. Поэтому Игорь уговаривал доктора выписать его поскорее — ну, в самом деле, что держать, дренаж убрали, швы он снять в ведомственной сможет (или дома, маникюрными ножницами — но об этом он умолчал), что зря койку занимать. И так уже неделю лежит. И наконец-то его уговоры возымели успех, швы ему сняли, выдали на руки документы и отпустили с миром, сказав пойти в свою поликлинику. Обрадованный Игорь не стал никому звонить, собрался в рекордные сроки и рванул домой. Хотел забросить вещи, помыться нормально и к Серёже, но планам его не суждено было свершиться. Во всяком случае так, как он задумал. Потому что дома был Серёжа. Который очень удивился, увидев Игоря. Удивился и обрадовался. А потом вылез Птица, громко возмущающийся, что Игорь никому ничего не сказал и только о себе думал. — Не о себе, — вот тут Игорю обидно стало, — вообще не о себе. А о тебе. Точнее, о вас с Серёжей. — Думал бы ты о нас, ты бы себя иначе вёл! — Птица сдаваться не собирался. — Хотя бы позвонил, что тебя выписывают! — Я сюрприз хотел сделать… — Сделал. Когда тебя ночью увезли полутрупом. — Серёж, Птица, ну я правда… Я слишком привык быть один. Слишком. Это с детства ещё — батя работал много, вот я и старался свои проблемы сам решать. — Отвыкать придётся, Гром. Теперь-то ты не один. — Придётся. И мне правда стыдно. И ещё… Серёж, Птица, я, кажется, кольцо потерял то… — Не потерял, а сняли его с тебя и Диме отдали. Вот, держи обратно, — с этими словами Птица сунул Игорю пакетик с кольцом на цепочке и ушёл, уступив место Серёже. — Серёж? — Игорю ужасно нравилось наблюдать, как янтарь перетекает в синеву, поэтому себе он не отказывал. — Да, Игорюш? Я слышал, что Птица говорил, и он прав. И про сюрприз тоже, — Серёжа дулся тоже. — Нельзя же так. Не о себе, так о нас с ним думай, пожалуйста. И прости, что мы не приходили — не могли. Страшно было. Иррационально страшно. Ты не сердишься? — Ну что ты, Серёжка, как я могу на вас сердиться? Ну? Мне передачек ваших с Птицей хватало. И записок этих. Я их хранить буду и перечитывать, чтобы напоминать себе, что есть у меня теперь, ради кого себя беречь. И ещё — ты мне цепочку не застегнёшь? А то там замочек такой неудобный. Серёжа разулыбался, цепочку застегнул и даже только пискнул, когда Игорь сгрёб его в объятия и поцеловал. Гром стоял на кухне, обнимал Серёжу и, чувствуя тёплое дыхание на шее, понимал, что всё, что он и правда не один больше и можно побыть человеком, а не супергероем. Хотя позже от выволочки от Фёдора Ивановича и Димы за то, что выписался, никому не сказав, его это не спасло.