Тень за стеклом

      «На собрании было принято решение тебя изучить.»       Фина не возражала. Да ей, кроме слов, и возражать нечем было. В угол не забиться, не оскалиться, не попытаться вырваться из чужой хватки.       Но вот само это «изучение» было немного не таким, на что она рассчитывала. Хотя не то чтобы Фина на что-либо вообще рассчитывала.       …Приходил на псарню один такой. Всё ему было интересно, что внутри у регера, и можно ли из него внутренности вытащить, да так, чтобы тот дёргался подольше. Фина помнит, как регер страшно, надрывно кричал, и вопль этот тянулся, и тянулся, и не прекращался даже после заката. А собаки этому воплю вторили, подвывая.       — Разрежете и посмотрите? — Спрашивает Фина, когда святоша поднимает её с лежака и куда-то шагает.       Кажется, её завернули во что-то, и край ткани пушистый, похожий чем-то на собачью шерсть. Только длинная и мягкая, и в нос лезет.       — Нет. С чего ты взяла?       — Ну я же не увижу, что со мной вы делать будете. — Комнатушка оказывается позади, и Фина слышит множество новых запахов и звуков. Ветер шевелит перья на крыльях у святоши, его одежду и то, во что её саму завернули. — Может, свиньям скормите.       — У нас нет свиней.       — То, что я их не вижу, не означает, что их не может быть.       Пернатый святоша даже не вздыхает на столь тупую попытку пошутить. Шагает себе ровно, и Фину даже не трясёт. А голова её упирается ему куда-то то ли в руку, то ли в грудь.       — Сейчас зима? — Фине интересно, что происходит вокруг неё. Но звуков и запахов слишком много, и она не может вычленить среди них нужные. Привыкла к тишине комнатушки.       — Зима. Вечером снег пойдёт. — Подтвердил пернатый.       — Холодом пахнет. А что это за шерсть, которая мне в нос лезет?       — Меховая оторочка плаща. Лисица. Я тебя в него завернул, чтобы не замёрзла.       Фина вновь понюхала шерсть. Вот так пахнет эта самая лисица? Нужно будет запомнить.       — Я ничего не чувствую.       — Но это не означает, что холода нет. Будет нехорошо, если ты заболеешь.       Чужие слова будят что-то в голове, и Фина хихикает.       — И перестану быть подходящим образцом?       Пернатый ступает, и шаги его отдаются легчайшим эхом. А ветер стихает, словно его и не было.       Значит, куда бы святоша ни шёл, он добрался.       — В твоём состоянии лучше не болеть.       В её состоянии лучше не жить.       Пернатых много. Фина не видит, но чувствует запахи, и от такого количества у неё почти идёт кругом голова.       А ещё они говорят.       Что-то делают с её телом, не пойми что, и переговариваются негромко на своём певучем языке. Фина его уже слышала, когда святоша со своей пигалицей разговаривал, но ни словечка не поняла.       Она только и понимает, что лежит на чём-то твёрдом, а вокруг неё столпились пернатые, и что-то обсуждают. Время от времени трогают.       То лапы на живот кладут, то зубы смотрят, то голову ей вертят. Один раз перевернули на пузо и долго ворчали.       Наверное, обсуждали позвоночник.       Фине не жалко. Ей не больно, ей даже немного приятно такое внимание. Руки-ноги не выкручивают, по голове не бьют, ни в какие фигуры тело не выгибают. Ничего не пытаются засунуть.       Знай лежи себе и слушай.       Только когда по запястью левой руки проводят то ли твёрдым ногтем, то ли чем-то металлическим, Фина не успевает прикусить язык и свистяще выдыхает.       Шепотки и переговоры на певучем (ну точно птички) языке затыкаются, и Фина слышит только чужое дыхание да шелест перьев. И от такой тяжёлой тишины даже неудобно.       — Больно? — Тишину разбивает знакомый голос святоши.       — Нет. — Фине хочется покачать головой, но приходится открывать рот.       Тишина стоит ещё секунд пять, а потом ей начинают более внимательно изучать руки. Только вот запястья больше не касаются.       Что-то спрашивают, но этого языка Фина не знает.       — Что случилось с твоей правой рукой? — Переводит святоша.       — На псарню новый измельчитель привезли.       Хорошо, что он оказался маломощным. Фина пальцами отделалась.       — А пальцы на ногах?       — Собаки. Ещё один зимой.       — Рёбра?       — Лошадь. Или ящер. Не помню.       Прикосновение к коже чуть выше бедра, рядом с тазовой косточкой Фина ощущает. Там сохранился ещё один кусочек чувствительной кожи.       Она отвечает, хотя вопрос ещё не успел прозвучать.       — Уродца выбивали.       Тишина такая, что даже перья не шелестят. И от такой тишины Фине неудобно. Словно она сказала что-то не то.       — Как? — Ей кажется, или голос незнакомого пернатого подрагивает.       — Обычно. Прыгают на… — Фина не договаривает. Ей на лицо опускается ладонь, закрывает рот.       — Не стоит продолжать. — Голос этого пернатого незнакомый. Он, наверное, всё это время молчал. — Мы поняли, как… Это происходило не единожды?       Фина пытается подсчитать, и чувствует, что пальцы на руке снова подрагивают. Как подсчитать то, что она никогда не считала?       Ладонь со рта исчезает, позволяя произнести:       — Я не помню. Каждый год точ…       — Благодарим за ответы, — холодная ладонь снова затыкает. — Думаю, на сегодня достаточно. Вам стоит отдохнуть.       Фина хочет возразить, что вообще не устала, да и устать, постоянно валяясь, несколько проблематично. Но не успевает, проваливается куда-то затылком вниз.       — Наставник не знал об этом. Может, догадывался, но не больше. Он бы не позволил этому произойти.       — С Гармом ни в чём нельзя быть уверенным.       — Это создание — как раз один из результатов его трудов. Успешный эксперимент — живучий, жизнеспособный, потенциально способный принести больше семи крылатых детей.       — Виарус, ты мог бы погодить с избавлением от плода…       — Он её убивал… Если вам так важны данные, то я провёл все нужные анализы.       Шелест что перьев, что бумаги.       — Лэлори или а-леро. Ощущение, что… биологический отец был из чистокровных крылатых…       — Механизм изменения плода схож с лилимским. Они способны давать жизнь как чистокровным детям своего вида, так и порождать чистое от своих генов потомство, так что видовая принадлежность отца значения не имеет. Только у них это осознанный контролируемый процесс, а тут…       — Скорее всего, рефлексы организма. Или даже программа.       — Итого, что мы имеем? Виарус, можешь озвучить свои идеи? Ты, как-никак, это создание изучаешь уже год втайне от нас.       — Насколько нам известно, Охотники предпочитают жить закрытыми общинами. И у них велик процент внутренних браков — со стороны они берут людей редко, и, в основном, женщин. Наставник ушёл ещё во время войны, как только закончил свой последний проект. Вероятно, он начал сразу же вносить корректировки в гены Охотников. Что-то вроде… Пусть будет фрагментов вируса. При скрещивании между двумя носителями в их потомках вирус дополняется, начинает усложняться. Процесс идёт слишком медленно, чтобы Охотники что-то заметили. Думаю, понадобилось не менее десяти смен поколений для появления первых результатов…       — На такое способны лилимы. Они же поколение за поколением только и занимаются, что улучшают свои новые воплощения.       — Лилимы бы знали. Все, кто носит в себе лилимскую кровь, виден для них.       Вздох.       — Есть исключения.       Тишина тянется, как кусок тумана.       — Нет… — Ошеломлённый шёпот.       — Если наставник использовал гены Проклятого Древа, то лилимам Охотники неподвластны. И если таких, как это создание, уже начали подсознательно убивать свои же, то «вирус» почти готов. Ещё несколько смен поколений, и Охотников ждёт вырождение. Они просто перестанут быть способны породить подобных себе… Но это пока что только моя теория.       — Скажи мне, Виарус. Если бы плод… Если бы он родился, то…       — Лэлори или а-леро. Пятьдесят один и сорок девять процентов.       Шуршание перьев.       — Погоди. Лилимы уничтожают все ростки Проклятого Древа, они всё ещё не простили…       — В пользу этой теории говорит то, что лае ненавидят Охотников. А вы, я думаю, догадываетесь, какую безотчётную ярость они испытывают при виде ростков, и как потом эти «вспышки» стираются из их памяти.       — Значит, чтобы проверить твою теорию, нам всего лишь нужно привести в поселение кого-нибудь из Отдела? Отвести к этой… Охотнице, и если лае впадёт в состояние аффекта, то можно будет с уверенностью утверждать, что Гарм откуда-то смог вытащить эти гены…       — Старейшина Ирбин, а Вы не думаете, что это будет слишком жестоко по отношению к этой… К этому созданию?       — Это всего лишь Охотник.       Тишина колючая.       — Старейшина Ирбин, думаю, я не буду единственным в своей просьбе, но произнесу эти слова я. Впредь попрошу Вас чуть лучше следить за теми словами, что исторгает Ваш рот. Это создание уже испытало достаточно страданий, так что…       — Что я сказал не так?       Шелест перьев. Кто-то словно трёт крылья друг о друга.       — Вы прибыли к нам в поселение недавно, и не знаете всего. За эти двести лет это создание — единственное выжившее из тех сотен несчастных, что выловили лиры из реки. И доставлять ещё больше страданий уже донельзя искалеченному существу — не в наших правилах… Моё решение останется прежним. Пусть она будет находиться под присмотром Старейшины Виаруса.       — Я разве возражал? Просто… Насколько нам известно, все представители а-леро и лэлори уничтожены. А тут у нас появилось… Создание, способное их рожать. Рожать почти чистые вымершие виды!       — Вы хотели сказать — инкубатор?       — Это будет насмешкой над чудом! Иметь возможность…       — Будьте добры, заткнитесь. Иначе я не ручаюсь за реакцию Старейшины Виаруса. А Вы рискуете однажды не проснуться.       — И что же я опять сказал не то?!       Вздох, преисполненный терпения.       Первое осознанное пробуждение Фина помнит. Как и свой душащий страх, когда тело — её тело, знакомое до последнего шрама, не реагировало. Кажется, тогда она в истерике думала, что ей всё отрезали. Она силилась дёрнуться, встать, задёргать руками-ногами, хотя бы шевельнуться, прощупывая темноту вокруг себя пальцами.       И не могла.       …Вроде тогда голосовые связки ещё даже не до конца восстановились, и Фина долго хрипела и булькала, пока не выдавила из себя нечто, похожее на придушенный крик.       Это сейчас она понимает, что пернатый святоша лишил её большей части боли. Но тогда отсутствие боли означало для искорёженного разума лишь одно — отсутствие тела. Нет ощущений — нет конечностей.       Всё просто.       Фина понимает, что то, что осталось от её тела — при ней. Но так и не может решить, что лучше — быть бревном, которому не больно (уже почти год не больно, не так, как всю её жизнь — и это забавное ощущение), либо же вернуться в прошлое, где вместе с конечностями и чувствительностью была боль.       …А вообще странно. Фина только спустя долгое время поняла, что именно с ней не так.       Боль была с ней всю жизнь, неотъемлемой её частью, как воздух. И вот она её лишилась.       — И какой из меня образец? — Спросила она, услышав знакомый шелест.       Пернатый святоша зашуршал тканями.       — Мы взяли образец крови и спинномозговой жидкости. Нужно будет ещё кое-что сравнить.       Фина прислушалась. Новых дырок в теле не ощущалось, что было закономерным. Трудно что-то ощутить, когда ты бревно.       — К реке не потащите?       — Нет. Не бойся.       — Не боюсь. Просто если всё же решите, то лучше пусть это будешь ты. Я тебя уже знаю. Ты больно не делаешь.       Одеяло легло, привычной тяжестью придавливая грудную клетку. Фина втянула носом воздух — на руках пернатого всё ещё сохранились оттенки чужих запахов, что он принёс с улицы.       — Будешь кисель? Он с ягодами, только сегодня сварили.       — Буду. — Фина соглашается, и только после первого глотка уточняет. — Он сладкий?       — Сладкий.       Фина катает во рту странную субстанцию, которая вроде и не похожа на воду, но и на кашу тоже не смахивает. Тёплая. И пахнет действительно ягодами.       Вот бы и вправду ощутить вкус…       — Если не хочешь, я попрошу Яррику, чтобы она к тебе не приставала с буквами.       Мысль на некоторое время увлекает. Маленькая дрянь внутри облегчённо скулит — ей всё равно эти знания не пригодятся.       Фина с этим согласна. Зачем бревну буквы?       — Не нужно. Если ей нравится — пусть развлекается.       — А тебе нравится?       — Не знаю. Но мне не скучно. — Фина делает ещё один глоток из подставленной к губам чашки. Кисель тёпленький, и держать его во рту достаточно забавно. И пить почти смешно.       — Почему ты называешь меня святошей? — Сегодня хороший день. И образец из Фины вышел хороший. А ещё — сегодня у неё получается ощутить тепло воды, куда её опустили.       Вопросов для одного дня многовато. Фина привыкла, что пернатый в основном молчит. А тут уже который по счёту.       …Одного из хозяев называли Святошей. Он приходил редко, но вся дичь на псарне радовалась. Пытались подлезть под его руки, чтобы отхватить свою порцию что такой незнакомой, непонятной ласки, что съестного.       Святоша никого не загонял. Сажал на колени, трогал края ран, мазал какой-то пахучей дрянью. От неё раны болели меньше и быстрее закрывались. Он не хватал, не дёргал, не щипался и не бил. И одежду свою никогда не снимал, даже когда она пачкалась от грязи и крови.       А съестного получить от него было проще простого — достаточно прижаться покрепче, ощущая чужую реакцию тела. И всё, считай, сделано — Святоша обязательно что-то скормит с рук.       — Ну и взял бы кого-нибудь. — Другие хозяева не злились на него. Святоша был одним из них, из того мира вне псарни, куда дичи не было хода. — Вон, смотри, тебе даже ходить неудобно.       — Я сюда не для этого хожу.       — А для чего же?       — Кроме физической разрядки существует ещё и эмоциональная. — Святоша гладит Фину по коже за ухом, и она почти урчит. Этот звук Святоше нравится, и Фине кладут в рот что-то круглое и сладкое. Почти невозможная удача. Конфета. — Знаете же, у эалей есть кафе с котами. Или енотами. Ты туда приходишь, пьёшь что-нибудь, и под нежную музыку наглаживаешь кота за ухом. Расслабляет…       Пернатый молчит. Только промывает ей волосы. Мажет чем-то, расчёсывает гребнем. Движения у него плавные.       Фина понимает только то, что сказала что-то не то. И от этого начинает тянуть в затылке, изнутри головы.       — Это — лучшее твоё воспоминание? — Святоша спрашивает её, только вытащив из воды и обтерев.       Значит, сейчас будет массаж, а после наступит ночь.       — Ещё кружево было. На одежде. И когда старик, что назвался моим дедом, приходил с моей сестрой. Я до этого думала, что и вправду из сточных вод родилась. А тут — целый дед. И сестра с моим лицом… И у меня имя появилось.       Пернатый святоша вздыхает снова, словно не может решить, что ему ответить. И в итоге снова молчит.