Тень за стеклом

      Мелкая пигалица устроилась на кровати и деловито чем-то шуршит. Вроде камушки, но звук иной — предметы внутри полые.       — Это ракушки. — Пернатая малявка прикладывает к запястью Фины один из камушков, чтобы она ощутила его текстуру.       И правда, слишком тёплый для камня. И какой-то другой, будто они песком присыпаны.       — Они не отсюда. А если приложить к уху, то можно услышать море. — Пигалица ёрзает по одеялу и прижимает что-то к уху Фины.       Фина слышит чужое дыхание, шелест мелких пёрышек, едва ощутимое поскрипывание деревянного лежака под собой, и вдруг — тихий успокаивающий гул, который доносится из этого фальшивого камушка у уха.       — Море… Кто это?       — Это огромное озеро. Только вода у него солёная.       На псарне был пруд для уток. И лужи на заднем дворе, что наполнялись после дождя и почти пересыхали в середине лета.       — Море больше, чем пруд?       — В сотни тысяч раз. — Значит, пернатый святоша уже дома.       Фина уже в курсе про умножение. Цифры ей удаются лучше, чем буквы. Но вот «сотню тысяч» вообразить всё никак не выходит.       — Когда я вырасту, то отправлюсь к морю. Там есть ещё одно поселение лиров, — шепчет мечтательно малявка, — и там тоже очень красиво…       Фина на миг загорается чужой мечтой, чтобы со следующим ударом сердца затухнуть. И от этого почему-то давит в груди.       И когда малявка покидает комнатушку, собрав свои ракушки в шкатулку, а пернатый святоша усадил её в воду, Фина не выдерживает.       — Мир… Он большой?       Плещется тёплая вода, и её ручейки бегут по голой шее, тревожа чувствительные участки кожи. Тёплая, точно тёплая. И пахнет травами.       — Мир огромен. И этих миров множество. Где-то нет отличий, где-то — они огромны.       Фина не тупая. Она понимает. Она знает, что хозяева жили за пределами псарни, приходя извне. И оттуда же приносили диковинки — и конфеты, и технику, и стопки переплетённой бумаги — книги.       — А какое на вид Проклятое Древо?       Пернатый святоша не злится. Ненадолго замирает, словно обдумывает вариант ответа, и промывая её волосы от чего-то пахнущего и горького на вкус.       Пена, точно.       — Мне казалось, что эти слова не должны были дойти до твоих ушей.       Фина лишь подёргивает пальцами на левой руке. Если бы она сама знала, как так вышло. Она вроде спала… А вроде и слышала чужой разговор.       Святоша умолкает, и ничего не говорит, пока моет её и вытирает. Пока расчёсывает влажные волосы и заплетает.       И только подтолкнув одеяло, он не уходит, а садится на край лежака, поджав крылья.       — Знаешь, кто такие лилимы?       — Вид пернатых. — Отзывается Фина.       Пусть бы она не получила образования, но она умеет запоминать.       — Верно. Внешне они похожи на детей.       — Как малявка?       Перья чуть шуршат, а пернатый святоша хмыкает.       — Да, как Яррика. Только она потом вырастет, а лилимы всю жизнь такие. Люди иногда зовут их херувимами, только лилимы на младенцев всё же совсем не похожи. Они живут в среднем десять лет, но все они соединены крепкой связью и способы воспроизводить себя бесконечное количество раз. Если говоришь с одним лилимом — тебя могут услышать все. Иногда это… приносит неудобство… Лилимы живут на Древе. Это очень большое дерево, которое, если верить моему наставнику, является средоточием их связи друг с другом и дополнительным внешним источником энергии. Но это его теория, и она пока не обрела подтверждений.       Фина пытается представить дерево. Ёлку там. Или берёзу.       На псарне было больше берёз. А ещё слива росла, к которой дичь не подходила. Там капканы стояли.       — До войны был целый мир, что принадлежал лилимам. Но туда пришли аннерги, и всё сожгли. И лес, и лилимов. Они заложили бомбы, чтобы разрушить корни, что сплетались под землёй, но один из аннергов спас последнее Древо, закрыв собой. Он унёс из горящего мира Древо, и уснул в его корнях, израненный и умирающий. И лилимы, которых он смог спасти, заключили с ним пакт. Древо долго падало сквозь миры, пока не было остановлено Первосозданным. И тот принёс Древо в другой мир и дал корням сил закрепиться.       — И аннерг проснулся?       — О да. И он был одним из тех, кто остановил войну. Он — бессменный страж Древа… — Пернатый святоша вздохнул. — Вот только в той войне спаслось два Древа. Лилимы лишь с одного, но корней два.       — Это как? Второе к подошве аннерга прилипло?       Святоша лишь перьями зашелестел.       — Само Древо сожжено, и не осталось даже пепла, но вот корень его жив. И лилимы назвали его Проклятым Древом за то, что корень предал их. А грех его столь велик, что все лае при виде него теряют разум и пытаются убить раз за разом.       — А сжечь? — Уточняет Фина неуверенно.       Это нормальное дерево можно выжечь. Фиг разберёт эти лилимские кусты — может, их пламя и не берёт.       — Думаю, они пытались, но не преуспели. Лилимы способны самовоспроизводиться, возвращаясь в жизнь со старой памятью.       — А что за грех он совершил? Корень.       — Не знаю. — Судя по шелесту, пернатый качает головой. — Думаю, об этом помнит лишь сам корень и лилимы. И Первосозданный — как-никак, это его дети.       Фина представляет себе длинный тёмный корень, почему-то похожий на червяка, что пробился сквозь чёрную жирную землю, и сквозь камень, и дошёл до середины мира, чтобы спрятать себя от огня. Ну да, его не выдерешь так просто.       — А кто этот твой Перво… Какой-то там.       — Тот, кто был создан Первым. — Ответ пернатого святоши показался ещё более запутанным, чем раньше.       — И всё?       — И всё. Можешь считать его прародителем всех богов. Сильнее его нет никого.       Объяснение никак не помогло.       И что, этот Первосозданный сильнее даже пернатого святоши? Или хозяев? Верится с трудом, но Фина прячет свой скептицизм поглубже.       — Если моя теория окажется верной, то наставник смог найти этот корень. И с его помощью изменил всех Охотников. Как-никак, именно в их жилах сейчас текут остатки вымерших видов крылатых… Но это лишь моё предположение, и я могу ошибаться.       Фина представляет в собственном животе извивающийся чёрный корень, облепленный землёй, и морщится. Земля в ране — всегда к заражению, с которым трудно сладить.       — А Первосозданный сильнее хозяев?       Святоша вздыхает, и по этому вот смиренному вздоху Фина понимает, что чего-то не понимает.       Ну и пусть.       Пока пернатый сидит на лежаке и отвечает, Фина будет спрашивать.       Слишком плохо лежать в темноте и тишине.       …Когда пернатый святоша начинает заворачивать её во что-то, Фина осознаёт.       Вот оно.       — Трахать будешь? — Вопрос соскальзывает слишком поспешно, и пернатый вдруг замирает.       — С чего… Почему ты так решила? — Голос у него слишком ровный, слишком спокойный.       Значит, Фина угадала?       — Тряпки.       — Пожалуйста, поясни. — Терпения в голосе у святоши много.       Фина вздыхает. Как он не понимает?       — Ты на меня одежду пытаешься напялить. Хозяева нас в дом только в одежде пускали. Нет, могли взять где захотят, но в комнатах им нравилось больше. Они говорили, что так мы меньше на зверьё похожи.       …Фина помнит свою сорочку. Тонкую, бледно-розовую, на верёвочках, которые сползали с плеч. И с кружевом снизу. К такой одежде было страшно прикасаться — легко же испортить.       Правда, сами хозяева эту одежду могли и порвать. Ну это хозяева, им можно.       Если что, Фина, ну, не против. Просто она не видит, и тело своё контролировать не может, ну, кроме рта…       А пернатый святоша задышал рвано, зашуршал своими крыльями, и опустился на край лежака.       — Не нужно… Я… Я просто хотел тебя одеть и вынести на улицу. На прогулку.       — А одежда зачем? — Фина не понимает. Она же холода не чувствует.       — Чтобы не замёрзла. Плащ недостаточно тёплый — у тебя в прошлый раз губы посинели.       — Это когда ты с другими не-святошами меня изучали?       Пернатый шуршит, а потом голосом подтверждает, что да, тогда. А голос у него неправильный, какой-то неживой.       — Там, на псарне… Ты не носила одежду?       — Неа. Я же дичь. — Вопрос глупый. Вот вроде святоша умный, столько всего знает, а таких вещей не понимает. — Только если хозяева хотели в дом отвести, то одевали…       — Ты не дичь.       — Дичь. Я на псарне родилась.       Пернатый святоша делает глубокий вдох. Медленно выдыхает, словно пытается что-то удержать в себе.       — Это не так. — Фина хочет возразить, но затыкается, когда к её запястью прикасаются. — Я не знаю, почему это с тобой произошло, но ты родилась таким же живым разумным существом, как и другие Охотники. Как я или Яррика. Тебя просто поместили в… В эти условия, не дав выбора. Но ты не дичь.       А кто тогда? Образец? Зверьё?       — Ты меня потом сделаешь инкубатором? Я ведь слышала тот ваш разговор. Мне нужно будет производить уродцев?       — Нет. Никто с тобой так не поступит. Это… Это слишком жестоко.       Фина не знает, соглашаться ли ей с чужими словами или возразить.       — Жестоко — это как-то иначе. Не знаю. — Ей невыносимо хочется пошевелить руками или там дёрнуть ногой. — Тогда зачем ты меня живой держишь?       Потому что если её не будут трахать, и ей не станут делать уродцев, то зачем вообще Фина нужна вот этому пернатому?       — А ты не хочешь жить?       Вопросом на вопрос отвечать почти нечестно. И вопросы эти дурацкие, слишком сложные.       — Чтоб я знала. Если живу, значит хочу. Наверное, так… Ещё ты мне сдохнуть не даёшь.       Святоша пернатый вздыхает, шуршит своими перьями, а потом возвращается к тряпкам, продолжая её заворачивать в них.       И Фина запоздало понимает, что вряд ли приятно спать с телом-бревном. А может, у неё на лице и кожи вовсе нет?       …Хотя на губах вроде есть.       — У тебя кожный покров был сильно повреждён, и всё никак не восстанавливался. А швы на одежде только повредили бы.       Фина угукает согласно, пытаясь ощутить эту самую одежду, что касалась теперь всех чувствительных участков тела. Ткань прижималась и к бедру, и к коленям, к руке и шее… Не скользкая, не колючая, ещё и пахнет приятно.       — Значит, на ваших псарнях дичь ходит в одежде? — Не выдерживает Фина, когда её берут на руки и выносят за дверь. А потом через ещё одну, и в нос лезет прохладный свежий воздух.       — У нас нет ничего подобного. — Шаг у пернатого лёгкий, и её почти не качает. А ещё святоша идёт медленно, и под ногами у него шуршат мелкие камушки.       Не ракушки точно.       — Совсем-совсем нету? Ни одной? А куда вы тогда дичь деваете?       — И дичи у нас нет.       Странные эти пернатые, понять их трудно.       Фина вдыхает свежий воздух, слушает чужие шаги и чужое же ровное дыхание, и ей почему-то хочется, чтобы пернатый не разжимал рук. Нет, если разожмёт — она точно упадет и ударится, а этого бы не хотелось.       Просто, ну, почти под ухом чужое сердце бьётся, и от этого спокойно.       — А с мелкой пищалкой ты тоже так расхаживаешь?       — Когда она была меньше — да. Сейчас она давно за руку держится. Или рядом идёт.       Фина помнит чужие мелкие ладошки с горячей ровной кожей.       — Сколько у неё шрамов?       Пернатый задумывается на миг.       — Один. На коленке — вчера во время игр упала. Через пару дней сойдёт.       — А у тебя?       — Они отсутствуют на моём теле.       Остаётся только вздохнуть, хватая холодный воздух, что пах льдом и мёрзлой землёй.       А дома пернатый святоша размотал её, долго мыл в горячей воде и ещё дольше вытирал, а потом принялся за массаж.       После же…       После лежак чуть прогнулся, к Фине прижалось мелкое горячее тельце, усердно сопевшее куда-то в руку. А пернатый, притащив стул (ножки его скреблись по полу), негромко рассказывал истории.       Про вечное лето, птиц с огромными пушистыми хвостами, ящериц, что больше лошадей и на них можно кататься точно так же. Про маленьких пернатых-лилимов, что сняли все яблоки с дерева, взамен отдав его (дерева) хозяину столько же орехов. Про мелких мохнатых собак с хвостами-бубликами, что ревностно охраняют свою территорию и кусают за пятки всех незнакомцев, а ещё любят спать на подушках. Про пару лае, что полюбили друг друга так сильно, что, даже перерождаясь, сохраняли об этой любви память.       Про… Да много про что.       Ни в одной истории не было псарен. Или хозяев. Ничего из того, что знала Фина.