Тень за стеклом

      …Новый запах сразу же привлёк внимание. Он слишком отличался и от того, что приносил пернатый, и от тех ароматов, что были на псарне.       Сильный, он почти мгновенно забил ноздри, отбивая нюх.       — Выпей. — В губы ткнулся край глиняной кружки. Фина послушно сделала несколько глотков, катая на языке густую жидкость.       Руки у пернатого святоши пропахли этим сильным запахом, почти вонью, но которая не казалась чем-то отвратным. По крайней мере, не навоз. Что-то другое.       …И через это пробивался запах, который Фина знала прекрасно. Тяжёлый, с нотками железа.       — Это какое-то новое лекарственное варево? — На всякий случай уточнила Фина, допив.       Пернатый святоша то ли хмыкнул, то ли кашлянул. Вытер тряпицей ей губы.       — Можно сказать и так.       А потом святоша подхватил её за плечи, потянул, перевернул — и Фина ткнулась затылком в чужое тело. Под ухом забился чей-то пульс, а запах перьев стал сильнее.       Пернатый ещё поёрзал, укладывая её руки в какую-то нужную ему позу, потом вздохнул, подталкивая одеяло, и Фина запоздало поняла, что полулежит, опираясь спиной и головой о его грудь и живот.       Почему-то стало смешно — в такой позе трахать бревно совсем неудобно. Но пернатый был в одежде, и вроде бы возбуждения не выдавал. А Фине, чтобы понять, нужно было только руку за спину завести, но, как назло, руки не работали. Хотя кто этих пернатых знает, может, у них свои любимые позы…       Фина хотела спросить, хотела задать вопрос, что вертелся на языке, но не успела.       Ей в макушку святоша ткнулся подбородком, и по телу от головы разбежалась судорога, отдаваясь в пальцах левой руки дрожью и какой-то тупой болью. Словно она во сне ударилась.       А потом её затопили ощущения. Прикосновение ткани ко всему телу, сдавливающий на животе пояс, тяжесть волос, что толстым жгутом лежали на плечах. Эти самые плечи, из которых словно росли мешки с камнями. Длинные, журавлиные какие-то ноги.       Тёплое хрупкое тело, что прижималось и к груди, и к животу, и к внутренней стороне бёдер, и даже к коленям, что, казалось, находились с другой стороны лежака. А рук вообще было четыре…       Святоша хмыкнул снова, и этот звук колоколом забился в её голове. А потом он открыл глаза.       Нет, Фина понимала, что её глаза открываются, но не могла этого контролировать. По крайней мере, не те глаза, что видели свет.       Дерево. Деревянные ровные стены, квадратное окошко с плотной тканью на нём, плетёный коврик на полу, неправдоподобно чистый и светлый. Соломенные фигурки на стенах. Стол. Деревянный стул с неправильными, слишком изящными гнутыми ножками. Цветочный подсохший веник в вазе, а рядом — пустая плошка.       Чужой взгляд неспешно переходил от одного предмета к другому, позволяя Фине рассмотреть всё. А потом пошёл вниз.       Одеяло. Цветастое, сшитое из бледных разномастных квадратиков, но по нему бежал разноцветный яркий узор. Лоза? Или просто вязь листьев?       Тело, наполовину скрытое под одеялом. Тонкие руки-веточки, пальцы левой подрагивают, словно хотят вцепиться в ткань. Пальцев на правой руке нет, и ладонь прижимается к груди. Белые, почти бесцветные волосы, перевитые тонкой лентой, что невесомыми змеями ползут по плечам.       Пернатый закрывает глаза, моргая, и до Фины доходит. Она смотрит на собственное тело, на саму себя.       Рука тянется вбок, касается чего-то круглого, крупного, слегка не то шершавого, не то пупырчатого. Именно эта вещь пахнет так незнакомо.       И когда святоша снова открывает глаза, Фина видит круглую штуку в своих-чужих руках. Круглую и почти оранжевую. Пальцы на этих руках длинные, тонкие, с ровными короткими ногтями.       …Та, что носила её лицо, держала в руках похожую штуку. Обещала поделиться, если дед признает Фину.       — Это апельсин. — Фина чувствует, как напрягаются чужие связки, как воздух покидает мешки лёгких, чтобы преобразоваться в звук, и…       …И ей хочется завизжать от восторга. От того количества эмоций, что сдавливают ей горло.       Пернатый чуть улыбается, но она чувствует напряжение чужих лицевых мышц, и ощущает, как чужие же пальцы разламывают оранжевую, похожую на солнце штуку, открывая чуть более светлое нутро. Вытаскивают из апельсина сердцевину, отделяют кусочки друг от друга.       — Открой рот.       Одна долька достаётся ей, вторую пернатый берёт сам. Неспешно жуёт, перекатывает штуку во рту. Не торопится. И Фина чувствует вкус.       Сладко. Немного кисло. Долька брызгается соком, и вкус непривычный, но вкусно.       Вкусно.       И Фина, словно разделённая надвое, облизывает собственные губы и просит.       — Ещё.       Её собственное тело неспособно чувствовать вкус, но святоша этого не лишён. И он снова берёт две дольки.       — Мне не надо. — Фина чувствует, как дрожит её голос. — Ешь.       И она всё же скулит, когда кусочек апельсина оказывается во рту пернатого. А кажется — в её собственном, и на губах остаётся сладкий сок.       А когда апельсин заканчивается, оставляя после себя только кожуру, оранжевую с одной стороны и белую с другой, Фина едва не рыдает. Пернатый святоша наклоняет голову, прижимаясь щекой к её волосам — Фина ощущает тонкие, словно паутинки, волосы.       Её собственные волосы, что прижимаются к её-чужой щеке.       Святоша закрывает глаза, и мир, наполненный цветом и светом, умирает.       И Фина оказывается снова в одном теле, своём собственном, по чувствительности не сильно уступающем камню. Или бревну.       Но сердце колотится, как будто она только что бежала прочь от своры собак.       — Как? — Эмоций и воспоминаний об ощущениях у неё так много, что Фина приходит в себя, когда ей поправляют одеяло и подбивают подушку. Она снова лежит на подушке.       — Одна из видовых особенностей. Как Старейшина, я могу принудительно устанавливать связь трёх порядков… Твоя нервная система и вкусовые рецепторы слишком сильно пострадали, но я подключил тебя к своим. Временно.       — А можно не временно? Можно чтобы навсегда? — Жалобно спрашивает Фина. Голос у неё подрагивает. — Пожалуйста.       Она… Она даже ругаться никогда больше не будет!       Пернатый святоша… Виарус вздыхает, присаживается на край лежака. Тёплая ладонь касается её лица. Проходит по шее, где есть чувствительное пятно кожи, и Фина снова скулит.       Этого слишком мало по сравнению с тем, что чувствует пернатый!       — Нельзя. Твой мозг не выдержит постоянно такой нагрузки… Иногда мы применяли это на Стражах, когда те были слишком молоды и не умели контролировать собственные эмоции.       Фина вздыхает, и хочет расплакаться.       — Тогда можно ещё раз? Хотя бы один?       Святоша вздыхает устало.       — Иногда можно. Где-то раз в десять дней, не чаще.       Фина, почти готовая к тому, что это первый и последний раз, издаёт то ли мурчание, то ли всхлип. И урчит, когда пернатый кончиками пальцев касается её шеи.       Раз в десять дней. Значит, через десять дней она снова увидит чужими глазами. И почувствует вкус.       И она принимается считать. Отчаянно, безумно, отсчитывая про себя каждый миг бодрствования. Считает во сне, от массажа к массажу, между прогулками, когда пернатый ходит с ней на свежем воздухе. Считает вслух, оставшись в тишине и одиночестве.       Считает вместе с малявкой, что прицепилась со своими буквами и цифрами.       И дожидается десятого дня.