Тень за стеклом

      В этот раз всё повторяется. Горькое, пахнущее кровью «лекарство», новый запах в комнатушке, возня, пока пернатый святоша устраивал её на своей груди и животе.       А потом слабая судорога, пробежавшая по телу, и рождение света в чужих глазах.       — Творожная запеканка.       И творожная запеканка, да. Сладкая настолько, что Фина довольно урчит.       — Вот это да. — Голос был незнакомым.       Пернатый святоша не вздрогнул, но сердце с ритма сбилось. Один удар чуть быстрее, чем прежде. И на того, кто появился в комнатушке, не смотрел, так что его Фина не видела.       — Если тебя прислал Ирбин, то будь добра, сообщи ему, что я не горю желанием идти на собрание. — Воздух из лёгких превращался в звук, и Фину захватывало это двойное чувство. Она слышала ухом, прижатым к чужой грудной клетке, это дыхание, и в то же время ощущала, как своё. — Нам нечего обсуждать на эту тему, а новой я что-то не заметил.       Чужак вздохнул, шевельнул крыльями, заставляя собственный запах распространяться по комнатушке сильнее. У Фины защипало в носу.       — Не скрою — Старейшина Ирбин мне скоро все перья выщипает. Но сейчас я пришла по своей воле.       — Как пришла — так и убирайся. — Голос у Виаруса стал таким холодным, что Фина поёжилась бы, будь у неё такая возможность.       Значит, пернатая баба. Святоша не смотрел на неё, рассматривая швы на рукаве собственной одежды.       А одежда странная. Куча слоёв, узорчики серой нитью, да такие тонкие, словно паутинка. И закрывают всю руку, прилегают плотно к запястьям, оставляя открытыми лишь ладони и длинные пальцы.       Как в такой рукав вообще руку просунуть можно?       — Если Леран узнает, что ты делаешь, то…       — То что? — Пернатый святоша всё же поднял голову, позволяя Фине посмотреть на гостью своими глазами.       Пернатая баба была высокой. Тощей, как жердь, и худобу эту не скрывали такие же, как у Виаруса, одежды. А вот лица не рассмотреть — оно было закрыто белой маской с искусными чертами. Как у статуи.       …С той стороны псарни, куда приходили хозяева, стояли такие статуи. Только позеленевшие и с отбитыми кусками. А тут непонятно — всё тело живое, а морда маской прикрыта.       Пернатая вздохнула, передёрнула крыльями, словно стряхивая с них что-то, и почти рухнула на табурет, что стоял у стены. Прислонилась к стене затылком, открывая белую, неправдоподобно тонкую шею.       — Как вы все меня задрали… Ничего, ничего Леран не узнает. По крайней мере, не от меня. Только успокойся уже, Ви, и не дёргай связь. А то я не удержу, и волна по всем прокатится. А оно тебе надо? — Пернатая легонько тюкнулась затылком о стену.       С такого ракурса был виден край маски, что плотно прилегал к лицу. Даже лезвие не просунуть. Как же она тогда говорит и дышит?       — Предвосхищая твой вопрос — я просто мимо твоего дома шла, поймала отголосок, вот и любопытно стало, что ты делаешь.       — Ты могла бы не лезть?       Фина помалкивала, неожиданно остро ощущая, что пернатый святоша раздражён. И он хочет отвернуться, закрыться от этой бабы. Не смотреть на неё.       — Если бы я лезла, ты бы мне шею сломал. Не хочется, знаешь ли, потом валяться пару дней, подобно беспозвоночному.       — Тогда я надеюсь, что ты насмотрелась, и теперь осчастливишь своим присутствием кого-нибудь другого? — Холода в голосе святоши становилось больше. Холода и злости.       Он весь напрягся, резко перестав походить на себя обычного.       Пернатая баба оторвала голову от стены и посмотрела нарисованными глазами прямо ему в лицо.       Прямо Фине в глаза.       — Смотри, Охотничье дитя, какой у тебя грозный защитник. Знает, что слабее меня, но пушит перья и шипит, подобно разъярённой сипухе… Другим запретил к тебе даже приближаться… Виарус, уймись уже наконец, я всё поняла ещё с самого начала. Шучу я, шучу.       Своё-чужое сердце билось быстро, и Фина ощущала движение горячей крови по телу.       Пернатая баба подняла руки пустыми ладонями вверх.       — Ви, ты хоть помнишь, что на собрании я согласилась с твоими доводами, а не Ирбина?       Святоша медленно вдохнул, прикрыв глаза. Фина слушала своё-чужое дыхание.       — Помню.       — И я пришла сюда лишь затем, чтобы убедиться в собственной догадке… Ты не неоперившийся птенец, знаешь последствия своих действий. Так что виться вокруг тебя не входит в мои ближайшие планы. И в планы вообще.       — Это всё? — Сухо уточнил пернатый святоша, вновь рассматривая узоры на рукавах.       — Более чем. На этой ноте я покидаю твою негостеприимную компанию… Передать на совете что-нибудь от тебя? Или как обычно, пожелание выпить яду?       Ответа не было.       Баба в маске (а Фина решила называть её так), судя по шелесту, поднялась с табурета и вышла из комнатушки, прикрыв дверь. Виарус длинно выдохнул, прижался на миг щекой к её макушке.       — А кто она? — Спросила Фина, не удержавшись от любопытства.       — Старейшина Аурим. Она лир, с частичкой крови Высших лае. — Святоша вновь вздохнул.       — А баба может быть Старейшиной?       — Да. Сейчас это происходит реже, но раньше это было обычным делом.       — И все бабы носят маски?       — Женщины. — Поправил Виарус. — Не все. Это… Защита. Аурим нестабильна, и маска помогает.       Фина прислушалась к запахам, что оставались в комнате после ухода пернатой бабы… Женщины.       А запеканка осталась ещё? Фина не успела насладиться…       Осталась. Хорошо.       — Ты ненавидишь эту Ауриму? — Когда свет снова умер, и Фина вернулась в своё тело, вопрос оформился в слова.       — Её имя не склоняется. Нет, не ненавижу. Просто у неё несколько своеобразный стиль общения. Кровь Высших лае так проявляет себя. — Пернатый святоша всё ещё касался её, не укладывая на лежак. — Она любила моего учителя. Вроде как любила.       — А сейчас не любит? — Фина вот теперь любит апельсины. И творожную запеканку. И вряд ли разлюбит.       — Трудно любить того, кто навредил твоим детям. Старейшина Гарм… Его первые опыты по созданию боевого Стража женского пола были проведены на её дочерях. Я был молод и глуп, и помогал ему, не зная… Ничего не зная и не понимая, какой вред наношу и своей помощью, и своим молчанием. Аурим нужно было уйти в другой мир, ненадолго, но там что-то произошло, и она задержалась… Тогда приходили слухи про войну в дальних мирах, что якобы аннерги начали уничтожать всех, не щадя крылатых сородичей и тех, кто выступал против. Поколение Старейшин до Гарма не верили, что им что-то угрожает. Учитель был уверен, что война дотянется до нас, и он пытался сделать хоть что-то, потому что Стражей не хватило бы для обороны. Его поднимали на смех… Пока наши поселения не начали уничтожать, не оставляя в живых никого. Ни взрослых, ни детей.       Фина молчала. Слушала, боясь пропустить хоть слово.       — С девочками не получилось. Я знаю только то, что он добился от одной рождения близнецов-смесков с хромом. Более сильную девочку он был вынужден вернуть хромам, а вторую он где-то воспитывал… Но тот мир то ли разрушен, то ли лиров там вовсе не осталось. Стража-женщины так и не вышло создать. Это его единственный эксперимент, который учителю не удался.       Пернатый святоша переложил её на лежак. Принялся подталкивать одеяло под бока.       — Аурим не плохая.       — Тогда почему ты так себя вёл? — Не утерпела Фина.       Пальцы легли на её запястье, и она едва не подавилась вдохом.       — Защитная реакция. Я сделал большую глупость.       …Что за глупость, Фина поняла через тридцать дней.       Да, она отсчитывала дни до того момента, когда снова может увидеть чужими глазами.       Ну и увидела. Кровь, что текла по подбородку и шее, капала на серый воротник сложных одежд, текла по груди святоши. Падала Фине на волосы, перевитые тонкой ленточкой (малявка старалась, заплетала).       А ещё Виарус издавал такие звуки, будто бы захлёбывался этой кровью, которая всё не кончалась.       Её было как-то даже слишком. Фина бы от такой кровопотери вполне бы сдохла.       А потом приходили другие пернатые не-святоши и орали. Громко, с чувством, и воздух от этих криков вибрировал. И лежак вздрагивал.       И Фина чувствовала что эту вибрацию, что страх. Если Виарус вдруг сдохнет, то что с ней будет? Как она без него будет?       …А что ей вообще без этого пернатого святоши делать?       А те, другие, орали. Кричали о том, что это немыслимо, что Виарус, очевидно, не в себе, раз пошёл на такой шаг. Что он должен был понимать, чем всё это кончится, и поступок ученика Гарма отвратителен в своей глупости и непродуманности.       Потом Фина ощутила, что чьи-то чужие руки тянут её вместе с одеялом, а в следующую секунду раздался грохот. Свист и грохот.       Свист, грохот, и треск ломающихся костей.       Фина знает этот звук, когда кость от встречи с чем-то твёрдым хрустит и разламывается. Если звук влажный — то осколок может пропороть мясо и кожу и вылезти наружу.       — Пошли. Все. Вон. — Чётко, раздельно и очень-очень спокойно произнёс пернатый святоша.       Угроза повисла в воздухе. Зашуршали крылья, перья, одежды, и спустя совсем короткое время в комнатушке осталась только Фина.       И Виарус, что принялся поправлять ей одеяло, словно ничего не было. В комнатушке пахло кровью.       — Помнишь, я говорил про принудительное установление связи трёх порядков? У неё есть свой побочный эффект от частого применения… Я прекрасно знал, на что пошёл.       — На что?       Пернатый святоша вздохнул так горько-горько, и сел на край лежака.       — Лиры крепко привязываются. Я Старейшина, и могу контролировать свои чувства и эмоции. Но если постоянно применять связь третьего порядка, то рано или поздно начнётся полная привязка на постоянной основе. Неразрывная.       — Это плохо?       — Ну… Я знал, что меня ждёт.       А вот Фина не знает. И ей не понятно. И любопытно.       И страшно.       — Прости, я тебя своей кровью запачкал. Сейчас нагрею воды, потерпи минуту.       Фина потерпит. Она крови на себе не видит. Ни своей, ни чужой.       Вот запах её, да, слышит. Чувствует остаточные вибрации в воздухе. И смутное, лёгкое какое-то беспокойство, что что-то не то.       Что-то не так. Не в этой комнатушке, а в доме. Чего-то не хватает.       Виарус возвращается, купает её, промывает волосы чем-то вкусно пахнущим. Вытирает. Меняет простыни, и запах крови исчезает. Выветривается.       Беспокойство остаётся.       Пернатый долго сидит рядом, расчёсывает ей волосы, плетёт какую-то мудрёную косу, оставляя на Фине собственный запах. Говорит о том, что скоро середина зимы, и что в следующий раз он принесёт шоколад, чтобы Фина попробовала.       Фина не против шоколада. Но всё равно что-то не так.       …И когда в комнатушке оказывается чужак, она только втягивает запах, пытаясь распознать.       — Ви. — А, пернатая баба. Женщина с маской на лице. Аурим. Голос Фина запомнила гораздо лучше, чем запах. — Выйди.       А запах её мешается с ещё одним. И кровью.       Сегодня для Фины слишком много этого запаха. Отвыкла, что ли?       Виарус касается, вновь поправляя одеяло, и идёт следом за Аурим.       Фина вся оборачивается в слух, стоит двери, чуть вздрогнув, закрыться.       Та, что вела на улицу, не закрылась.       Весь дом был погружён в тишину. Какую-то неправильную, ненормальную, странную. Царапающую разум.       …Хриплый вопль прокатился по стенам. Пополз по окнам со стеклянных хрустом. Отозвался в теле вибрацией, от которой Фину начало мутить. И от тошнотворного страха за что-то, о чём она не знает. За что-то, что находилось за пределами её комнатушки и этого дома.       Там, на пороге, где стоял пернатый святоша, так и не закрыв входную дверь.       …Куда делась мелкая пигалица?