Тень за стеклом

      — Ничего не бойся. — Пернатый святоша снова провёл гребнем по волосам Фины. — Ты уснёшь, а когда проснёшься — всё будет сделано. Только не бойся.       Фина не боится. Фину мучает нетерпение.       …И совсем, самую малость — ожидание новой боли. Какой она будет? Как от огня или хлыста? Без боли ничего не бывает. Она знает это точно (ну, разве что рядом с Виарусом эта боль уползает в угол).       Руки пернатого святоши касаются чувствительного участка на её шее, и Фина хочет запрокинуть голову. И заворчать — этот звук ей нравится.       Должно же ей хоть что-то быть по нраву в себе?       …Ей несколько дней подряд (четыре приёма пищи за день — Фина выучила) дают выпить что-то, пахнущее металлом и кровью. Тщательно моют, разминают полумёртвые мышцы. Проводят ладонями вдоль позвоночника.       — Я должен запомнить расположение нервов и энергетических потоков. Пожалуйста, потерпи.       Фина терпит. Фине не больно. И это немного радует. И хочется спросить, как именно всё произойдёт.       — Ты меня соберёшь заново? — Она не может удержаться от вопросов, когда руки со спины исчезают, а её саму переворачивают и заворачивают в одеяло.       — Соберу. — Согласно кивает пернатый святоша. Фине хочется представить, как именно выглядит чужое движение. — Завтра.       Завтра наступает мучительно долго.       Завтра приходит слишком быстро.       Руку сводит судорогой, когда Виарус выносит её из дома. Там, снаружи — холодно, и Фина слушает, как с тихим шелестом падает снег. Звук успокаивающий.       Пернатый святоша несёт её куда-то так долго, что Фина успевает задремать.       …И там, в этой полудрёме, её тоже несут.       Запахи другие, тяжёлые, резкие. Фина маленькая, такая маленькая, что не может двигать руками, и даже открыть глаза для неё — непосильная задача.       Гул над головой разбивается, рассыпается на составляющие, чтобы собраться в звуки, сползтись в слова, не несущие для неё никакого смысла.       — Господин Торку, чем мы обязаны Вашим визитом?       …Её тельце покачивают, перекладывают из рук на что-то твёрдое. Холодное.       — Заберите.       Вздох тяжёлый, разочарованный.       — Младенец, а уже берс. Непорядок. И что нам с ней делать?       — Я принес это вам. Вам и разбираться.       Шаги удаляются, затихают. Что-то шелестит, на неё долго дышат дымом и чем-то гнилым, хотя Фина не знает, как именно называются эти запахи.       — Вот только младенцев на псарне не хватает… Может, скормить собакам?       — Не торопись. Отдадим Твари — она на щенков падкая…       …Тварь — падкая.       Тварь — мягкая, тёплая, пахнет сухой травой и чем-то сладковатым. Она прижимает к себе, укладывается рядом. Разбирает волосы — прядка к прядке, гладит ладони, плечи. А спать с ней, уткнувшись ей носом под твёрдые рёбра — тепло.       Ладони у неё горячие, сухие, и когда пальцев становится меньше — Фине грустно. Но Тварь продолжает гладить её, пережёвывает для неё пищу и всё так же спит рядом.       …Там, за пределами решётки, иногда слышны голоса.       — И как ещё не сдохла? У Твари что, молоко появилось?       — Ой, не выдумывай. Она пустая уже к нам попала… Погоди…       Тварь вытягивают наружу, а потом возвращают. Она мокрая, волосы облепили шею и плечи. Но она всё такая же тёплая, и обнимает так же крепко.       …Время тянется. В клетке появляется ещё один щенок, но он слабый, и не выдерживает долго.       Тварь не плачет, лишь покачивается из стороны в сторону. А потом склоняется, и на её лице ярко блестят глаза — тёмные, невозможно тёмные из-за расширившегося зрачка.       — Далеко-далеко отсюда есть горы и реки. Поля, озёра, холмы и леса. Есть… Есть море. — Она рассказывает шёпотом, иногда срывается на непонятные слова. В одни дни их мало, в другие — речь почти полностью состоит из них.       Фина растёт, впитывая вместо молока чужие слова. Их много — много больше еды, воды, сна или света от ламп.       …Пока они не обрываются.       Тварь забирают часто, и с каждым разом всё на больший срок. Пока её нет несколько дней, а по возвращении она молчит.       Она не молчала никогда.       Тварь молчит, сидя на полу, и с какой-то растерянной обидой смотрит на хозяина. Фина знает, что там, снаружи — хозяева. И их слушают.       — Надоела языком чесать.       …Тварь сглатывает с трудом и отворачивается. Тянет к ней руки, усаживает себе на колени и обнимает.       Фина тянется ладошками к чужому рту, заляпанному красным. Силится разжать зубы — и Тварь поддаётся.       Тварь состоит из слов. Она всегда что-то шепчет, рассказывает, произносит. А теперь её сломали, лишив языка.       Фине не было нужды говорить. Она лишь слушала чужие слова, впитывала их, как губка.       А теперь Тварь молчит, её рот полон красного, но руки — руки её всё такие же тёплые.       …Фина говорит за неё. Повторяет те слова и звуки, что успела запомнить, и голос её, поначалу тонкий и тихий, наполняется звуком.       Однажды хозяева обращают на её голос внимание. Долго спорят, обсуждая дальнейшие действия. А потом приводят старика.       Тот долго сидит рядом с прутьями, просовывает сквозь них печенье, и слушает, странно качая головой. Вздыхает.       — Прирождённый берс минимум четвёртого ранга. Сообщите Севежу Торку. Может, он её обратно возьмёт.       …Севеж Торку — дедушка. Фина вдруг боится чужого взгляда, одежда на теле неудобная, девочка напротив вся такая воздушная и красивая.       …И она молчит. Голос, который она скопировала, давит на горло, и слова застревают в глотке. Что-то шепчет в голове, чтобы Фина не издавала ни звука. Это трудно.       …Она привыкла говорить вместо Твари. Многие, многие тысячи слов, сказок, преданий. Фина не понимает смысла, она — птичка, что просто выучила новые звуки и имитирует их.       …Как и чужой голос. Как голоса хозяев, собачий лай, шепотки другой дичи.       — Ещё один мусорный берс мне в семье не нужен.       Старик уходит. И девочка с её лицом, но в красивой одежде — тоже.       …А потом Тварь лишается глаза. И хозяева ругаются. Спорят — у Твари ещё было неплохое лицо, а теперь противно смотреть. Гадко.       Фине не гадко. Фина всё ещё хочет спать, утыкаясь лицом в чужие твёрдые рёбра, и когда её вытаскивают из клетки и переводят на псарню — кричит и пытается укусить.       Тварь в клетке беснуется, тянет сквозь прутья покрытые вязью шрамов руки. Тянет их к Фине, пытаясь добраться.       Кто-то из хозяев пинает ботинком её руку, наступает на запястье, и Фине кажется, что она оглохла от звонкого хруста ломающейся кости. Тварь с удивлением смотрит сначала на свою испорченную руку, потом вскидывает оставшийся глаз на Фину. Переводит на хозяина, что продолжает давить ботинком.       …И пружинит, подскакивает в клетке вверх, разламывая повреждённую руку на осколки, цепляется здоровыми пальцами за чужой воротник, и дёргает на себя с такой силой, что чужая голова оказывается между узкими прутьями. Тварь впивается зубами в чужую шею, смыкая челюсти подобно одной из собак. Тень её дрожит и словно бы расползается по грязному полу, закрывая грязную солому.       Фину вытаскивают оттуда, тащат на псарню, но она всё равно слышит истошные вопли хозяина. А потом — выстрелы. Много. От каждого в голове что-то ломается, искажается…       …И память о том, что где-то под псарней есть комната, в которой стоит клетка, в которой сидит Тварь — запирается. И выстрелы — щелчки запоров, поворот ключа, отсекая прошлое от настоящего.       В голове у Фины — маленькая дрянь, что бережёт эти ключи, лелеет запоры, оберегает замки и головоломки открывающих механизмов. Маленькая дрянь шепчет, что Фина — мусорный берс, дичь для охоты.       Маленькая дрянь оберегает от мира то, что Фине было важно. Потому что рано или поздно придут хозяева, и заберут эту память. Как забрали у неё Тварь — такую тёплую, ласковую, пахнущую травой и чем-то сладковатым.       …Пернатый святоша пахнет так же, и маленькая дрянь начинает путаться, кто был раньше — Тварь или он. Но тянет лапки-веточки, пряча моменты тепла, прикосновений без боли, тащит себе все эти мгновения, сортируя, словно сорока — блестяшки. Их мало, и они все бесценны, нельзя их никому показывать! Нельзя!       Отберут!       — Спи. Спи и не плачь, сердце моё. — Голос бестелесный, Фина и маленькая дрянь слышат его не ушами — лёгкими. Рёберной клеткой, комком искалеченных нервных окончаний, взрезанным позвоночником.       …И приходит покой, прикатывается большим апельсином в руку.