Тень за стеклом

      …Виарус смотрит. Смотрит, не в силах отвернуться, но и не в состоянии продолжать смотреть на…       …Раньше, после войны, когда уцелевшие миры плакали, он бродил по ним. Приходил что в крупные города, что в маленькие деревни. Помогал нуждающимся в меру своих сил. Смотрел. Слушал. Запоминал.       Что люди, что эали, что эльвиины, что другие виды и расы имели между собой нечто общее. Веру.       Они все верили в своих богов. Создавали храмы и алтари, приносили дары и жертвы, посвящали мудрёным ритуалам всё время своих жизней. Менялись города и деревни, страны, государства и уделы, расы, технологии, уровень развития. Ритуалы, верования, религии, имена богов и их количества. Их силы и степень воздействия на мирскую жизнь.       Вера оставалась. Она видоизменялась, мутировала, трансформировалась в нечто новое поколение за поколением. Религии смешивались, возникали новые течения…       Вера оставалась.       Надежда на то, что где-то за гранью реальности найдутся те, кто упорядочат судьбы своих подопечных, одарят их благами и простят совершённые грехи.       Виарус видел множество храмов, алтарей. Касался статуэток что из дерева, что из серебра. И не ощущал присутствия ни одного бога.       …Пока что-то, сотканное из теней, не оказалось прямо перед ним. Не протянуло ладонь к его сердцу, что так беззащитно сейчас спало на операционном столе.       И только когда «что-то» замерло, Виарус понял, что собственное горло перехватило ужасом, и единственный звук, что вырывается из него — шипение.       Как у лебедя. Или гуся.       — Я хочу помочь.       Голос пустой. Бестелесный, беззвучный, отзывающийся прямиком в черепной коробке, и не понять — мужчине он принадлежит или женщине. Взрослому или ребёнку.       То, что представляло собой что-то, сотканное из теней, шевельнулось, словно бы хотело склонить голову к плечу.       — Покажись.       Тени вздрогнули, расползлись. Раздвинулись, стекли грязной водой на пол, открывая, показывая…       …Показывая тело, лишь отдалённо напоминающее человеческое. Ноги, что обрываются чуть выше колена, покрытые плотной вязью шрамов. Рука без пальцев, обожжённая, с багровыми ожогами и пузырями волдырей. Рёбра, сломанные и неровно сросшиеся, что видны сквозь тонкую серую, будто застиранная простыня, кожу. Спутанный клок того, что было волосами. Пустую глазницу, из которой продолжали сочиться гной и кровь. Надорванный уголок рта.       Единственный глаз с тёмным, расширившимся зрачком выглядел мёртвым, как у дохлой, готовой вот-вот начать гнить рыбы.       …И в голове у Виаруса вспыхнуло, накладываясь, чужое, крошечное воспоминание, которое он получил, соединяя свой разум с разумом своего сердца. И своё собственное сердце, расположенное в груди, пропустило удар от чужой радости.       …Тварь!       …Самая-самая красивая! Самая тёплая! Пахнущая травой и чем-то сладким, тёплая, никогда не замолкающая, дающая что пищу, что тепло, что силы для жизни.       И сквозь эту чужую, но почти свою радость Виарус чувствует ужас. Тошнотворный ужас разумного существа, лекаря, доктора, понимающего, что то, что он видит, не может быть ни тёплым, ни красивым, ни пахнущим травой.       …Существо, каждый миг существования которого — агония. Агония мучительная, непрекращающаяся, и Виарус не сможет ни унять чужую боль, ни исцелить раны.       Тварь качнулась, опёрлась обрубком руки о край стола, нагибаясь, и коснулась двумя уцелевшими фалангами тонких чужих волос, заплетённых в мягкую косу. На седых прядях остался грязный след.       Тварь нахмурилась, и медленно-медленно отняла руку, с мучительным чувством вины рассматривая испачканную прядь.       Виарус вдруг увидел, что той нестерпимо хочется прикоснуться, погладить, обнять продолжавшую спать Фину. Как ребёнка, которого когда-то растила и пестовала, находясь в низкой маленькой клетке глубоко под землёй.       Но что-то настолько больное, искалеченное, пахнущее кровью и грязью, обязательно оставит след на его спящем сердце. И Тварь это поняла, и отняла руку.       Открыла рот — Виарус увидел, что у неё отсутствует язык, — и в его голове прозвучали чужие слова.       «Новое тело не даст новых навыков. У вас нет учителей, способных научить сражаться. И нет времени. Я… Я пришла помочь.»       — Что ты хочешь сделать? — Виарус ещё не успел начать операцию. Он не успел сделать вообще ничего.       Тварь качнула головой, уставившись уцелевшим, мёртвым (слепым) глазом на ещё одно тело, лежащее на втором операционном столе.       …Одна из дочерей Аурим, не пережившая попыток Гарма сделать из неё боевого стража. Тело осталось, но в нём не было ни души, ни разума, ни сознания. Мозг был уничтожен. Пустая оболочка, которую Аурим когда-то давно положила в стазис, как единственное напоминание о своих дочерях.       …Единственное оставшееся.       «Навыки. Память тела. Мышечная память. Отточенность движений. Чувство равновесия. Опыт сражений. Информация. Всё это в общей сложности — информация, которую можно собрать и передать.»       — На такое способны лишь лилимы. Но они могут сделать так только друг с другом. — Виарус не хотел спорить. Не с тем, кто ему помогает. Но он не понимал.       …Не хотел верить в собственную догадку о том, кем была Тварь на самом деле.       Тварь чуть приоткрыла рот. Вероятно, сломанная перегородка в носу мешала дышать.       …Как, однако, удивительно порой переплетались религии и верования. И когда-то, на самом краю пустыни в одном безымянном мире, Виарус наткнулся на крошечный заброшенный храм, в котором поклонялись ростку, проросшему на бесплодных камнях, где нет ни дождя, ни тени, а солнце сжигает всё живое. И этот росток, погибая, давал возможность взрастить на своём теле новую жизнь.       …Проклятое Изначальное Древо, точнее, его корень, выжило в той войне, и учитель Виаруса нашёл его, и заключил договор, дабы восстановить все погибшие виды крылатых.       — Ты — корень Изначального Древа. Я угадал?       Кивок. И губы Твари растягиваются в подобии оскала. С такими повреждениями мышцы лица работают плохо.       …Боги не должны выглядеть так. Ни боги, ни существа, равные им по силе.       А если всё, что знал Виарус о лилимах и их Изначальных Древах — правда, то Тварь безумно сильна. И способности её едва ли не безграничны. Тогда как так вышло, что она была в памяти Фины в клетке, да и…       «Моя плата. Не бери в голову.»       Тварь повернула голову, вновь посмотрев на спящую Фину. И оскал её вдруг стал мягким, тёплым, будто и впрямь Тварь пыталась улыбаться собственному ребёнку. А из открытого рта вышло что-то, похожее на шелест. Ласковый шелест.       — Она твоя дочь? — Виарус не должен был задавать этот вопрос. Он не хочет знать ответ. Или он умрёт, не узнав на него ответа.       «Нет. Я бы хотела.»       Тварь перевела взгляд единственного глаза на Виаруса.       «Ты пожелал, чтобы операция прошла успешно. Это единственное, что я могу сделать для неё.»       Протянув руку, Тварь коснулась лежащего на втором столе мёртвого, пустого тела. Закрыла единственный глаз.       …Виарус смотрел.       Память — это информация.       Опыт, знания, навыки — это информация.       Тела — это тоже информация. Но ни один хирург, ни один доктор не сумеет силой мысли пересадить орган от одного пациента другому.       …Если, конечно, он не умеет обращать всё в информацию. Буквально.       Тварь не двигалась. Не шевелилась. Даже, кажется, почти не дышала.       Но тело, пустое (мёртвое, ещё-уже мёртвое тело дочери Аурим), лежащее на втором столе, вдруг рассыпалось, разлетелось на миллиарды песчинок, чтобы просто раствориться в свете ярких ламп.       Тело второе, тонкое, полупрозрачное, слабое, принадлежащее Фине, начало меняться. Плавиться, словно сделанное из воска. Набухать, будто губка, впитывающая воду.       Виарус смотрел, боясь на миг отвести взгляд.       Мышцы, атрофированные, частично удалённые, плыли, меняясь на иные. Становясь этими иными. Ручки-веточки уплотнились, вытянулись, восстанавливая (пересобирая) кости, сухожилия и суставы, наращивая отсутствующие пальчики.       Меняя больное на здоровое. Вплавляя одно тело в другое — без швов, без надрезов. Без крови, боли и страха совершить ошибку.       И с той же скоростью, с которой рассыпалось мёртвое тело, менялось живое.       Виарус смотрел.       …Смотрел, как изгибается позвоночник, и металлический хирургический стол прогибается в обратную сторону, освобождая место. Место для крыльев, что вырастали из чужой спины, словно всегда там были.       Они и были там — но у другого тела.       И когда всё закончилось — а закончилось всё слишком быстро, пусть бы, казалось, тянулось вечность, — Виарус бросился к столу, касаясь ладонями чужих запястий, вслушиваясь в ровное сердцебиение.       Знакомых и незнакомых. И по бледной, кажущейся всё такой же тонкой коже Виарус заметил тонкий узор.       …Узор, что лежал татуировкой на теле дочери Аурим.       Его сердце спала, и даже дыхание её ни на миг не сбилось. Ей же не было больно? Не было?       Тварь не двигалась и, не мигая, смотрела на Виаруса. Не скалилась. Лицо её казалось беззащитным и тоскливым. Одиноким.       «Береги её.»       …Наверное, нужно было поблагодарить. Произнести слова благодарности, сказать, что теперь он в неоплатном долгу…       Но Виарус гладил тонкие (но не такие, как прежде) запястья, с замиранием сердца прислушивался к ровному биению сердца и не мог отвести взгляд от почти не изменившегося спящего лица.       Его сердце спала. И ей не было больно.       И больше никогда-никогда не будет.       …Когда Виарус нашёл в себе силы оторвать от Фины взгляд, Твари не было.       Растворилась так же, как и пришла.       Только в голове отозвался колокольчиком чужой голос.       «Ты узнаешь потом, кто внёс плату.»