Тень за стеклом

      …Фина спала, и сон её был сладок. Даже слаще, чем конфета, и хотелось снова и снова проводить языком по губам, чтобы снова ощутить этот вкус.       Пахло травой, сладостью, чем-то родным и знакомым, и, если это сон — Фина не хочет просыпаться. Там, во сне, безопасно, тепло, мягко и спокойно.       …Она снова маленькая, такая маленькая, что помещается в чужих руках. И руки у Твари мягкие, горячие, и она делится дыханием, и шепчет-шепчет.       Тварь знает сотни тысяч сказок и преданий, и все они о временах, когда не было вражды. Не было хозяев, клеток, тьмы и холода. Где был свет, тепло, и Память не запирали. Не проклинали на муки без конца и края. Где Память носила ещё другое имя, и не совершила своих ошибок, за которые расплачивается в каждом своём возрождении.       …Где не погибли златокрылые, аннерги не ушли во тьму, а лилимы не начали играть. Память помнит.       Тварь шепчет, перескакивает с одного языка на другой, и Фина-просыпающаяся понимает, что с этими словами её питают силой. А она, она берс — прирождённый, что является плохой чертой, потому что ими не рождаются. Доктора делают из детей берсов.       — Ну какой же ты берс. Ты солнечная девочка, — шепчет Тварь, прикоснувшись своим носом к носу Фины, и улыбается мягко-мягко. И Фина впитывает эту улыбку так же, как и силу, которую отдают ей безвозвратно, — ты полна света, видишь?       И Фина хохочет, потому что ладони её наполнены светом и источают этот свет — мягкий, тёплый, и он растекается по клетке, отбрасывая тени от прутьев…       …Тени от веток. Они где-то снаружи, наверху, под ногами у Твари шелестят травы, когда она идёт по ним босиком. И держит Фину за руку, а Фина перебирает короткими ножками. Фина маленькая, а Тварь — большая. Высокая, красивая, и за спиной у неё разворачиваются крылья-ветви, и рук у неё не две, как у Фины, а четыре. И рога… Недлинные, острые, прямые, и похожи на две заколки чуть повыше ушей.       Тварь улыбается, легонько тянет за собой, и Фине нестерпимо хочется засмеяться, захохотать, вцепиться ладошками в Тварь, обхватить её, обнять, приклеиться, как клещ. Чтобы никогда не отпускать, не просыпаться…       — …Ты уверен, что столь долгий сон — нормален? — Чужой голос, озабоченный, нервный, проникает сквозь крылья-ветви, разбивает грани сна, разрушает его. Истончает.       Тварь улыбается, радостно-радостно, но в глазах у неё встаёт тоска. И Фина вдруг понимает — она проснётся, а Тварь останется одна. И некому больше будет шептать сказки и рассказывать о море. Некого будет брать на руки.       И рук этих не будет.       …Сломали, испортили…       — Уверен. — К губам осторожно прижимается что-то влажное, едва-едва тёплое, и сладкое.       Сладкое.       Сладкое!       И Фина хватает губами это «что-то», прикусывает зубами, тянет на себя. Втягивает щёки, пытаясь заглотить сладость как можно быстрее.       — Стой! Не ешь, это марля! — Что-то совсем рядом трещит, разрываясь, и её хватают за подбородок. — Выплюнь быстро!       Фина мотает головой — всё, что попало к ней в рот, она уже не отдаст. Сжимает челюсть, и глотает, не жуя.       По крайней мере, пытается. К ней лезут в рот пальцами, голоса звучат подобно грому, уговаривая отдать, выплюнуть немедленно.       А всё, поздно. И Фина позволяет открыть себе рот, и даже не кусает чужие пальцы.       — А у тебя получился отменный троглодит! — Смеётся второй голос, смутно знакомый, женский.       Точно, Аурим. В маске.       Звучит забавно, и Фина тоже смеётся, заливается счастьем и теплом. Облизывает всё ещё сладкие губы, наслаждаясь вкусом.       — Ещё!       — Ещё будет, когда ты точно проснёшься и не будешь глотать марлю. — Голос у святоши знакомый-знакомый, приятно перекатывается мягкостью в грудной клетке, и ладони касаются лба. И Фина слышит — он злится не по-настоящему.       И от чужого голоса, от этой мягкости хочется сделать что-то… Фине кажется, что она извивается как червяк, выворачиваясь из-под одеял. Цепляется за чужие одежды, тянется лозой, пока не утыкается лбом в шею. Совсем рядом бьётся чужое сердце, наполняются воздухом мешки лёгких, и от этих звуков ей становится особенно спокойно.       Её подхватывают, обнимают чужие руки, но это не обязательно — Фина цепкая, она не свалится.       …Её починили, исправили, переделали, собрали заново, и теперь Фина целая. Она правильная, как исправный часовой механизм, и она может делать то, что думает.       Где-то внутри неё цветёт радость от того, что её тело теперь работает, и она слышит и движение крови по собственным венам, и слаженную, правильную (верную, единственно верную) работу мышц и сухожилий. В ней больше нет ничего сломанного, что мешает ощущать мир и взаимодействовать с ним.       …К примеру, можно ткнуться лбом в чужой твёрдый подбородок, и коснуться кончиком языка кожи на изящной шее. У святоши определённо должна быть изящная шея, что бы это ни означало.       Тоже сладко.       И Виарус захлёбывается готовой вырваться фразой, и смотрит растерянно, беспомощно, когда его шею облизывают. Лицо его заливает краска.       А Аурим, подавившись воздухом, несколько секунд рассматривает чужое лицо, чтобы в итоге не сдержаться и захохотать, подёргивая крыльями и обнимая себя руками.       Ви крепко поддерживает вцепившуюся в него Фину, чтобы не упала, не соскользнула вниз (хотя как она соскользнёт — вон, вцепилась в чужую одежду так, что ткань трещит), и шепчет что-то мягкое, успокаивающее, а что — Аурим не разберёт.       Это не её дело.       Но шёпот то ли помогает, то ли нет — и та, что ещё совсем недавно спала мёртвым сном, напрягает тонкие (кажущиеся такими хрупкими) плечи, словно на пробу, а потом обнимает Виаруса ещё и крыльями.       Будто бы это движение мышц было знакомо существу, жившему всю жизнь бескрылым, с рождения. Будто бы в этом теле и родилась маленькая охотница с псарни.       …Хотя она уже не охотница.       Аурим смеётся, а слёзы прячет за маской, что разграничивает её миры, отделяя внешний от внутреннего.       Наверное, она не найдёт в себе сил, чтобы посмотреть в лицо Фины. Если Аурим увидит там черты своей дочери, то не сможет, не сможет…       …Смогла. Виарус не мог совершить подобную операцию. Аурим не видела ни бинтов, ни ран, ни… Ни тех частей, что не пригодились либо были удалены. Как и вязь татуировки, что текла по коже, не оказалась нарушена ни в одном месте. Наоборот — будто бы даже немного разрослась на плечах.       И Аурим всё ещё видела тело собственной дочери, но оно стало иным. Изменилось. Лицо — так и вовсе было иным, узким и изящным. А теперь — круглое, с прямыми бровями и маленьким вздёрнутым носиком. С пухлыми губами и родинкой на щеке.       И когда Ви снял повязку, что закрывала чужие глаза, Аурим убедилась окончательно. Лицо принадлежало не её дочери.       Глаза у Фины оказались тёмными, будто небо перед рассветом, и зрачок вытянулся на свету, на миг напоминая кошачий.       — Я вижу! — Фина продолжала цепляться за одежды Старейшины Виаруса, не желая его отпускать. Вертела головой. — О, ты та, в маске! Ты Аурим, да? А за окном почему так светло? Сейчас день или вечер?       Она перестала вертеть головой и впилась взглядом в лицо Ви. Аурим успела лишь заметить, как вытянутый зрачок, дрогнув, вновь стал круглым.       — Я тебя вижу. Святоша, я тебя вижу. Это правда ты, или я сейчас ещё сплю? — Фина очень быстро, молниеносно почти, вскарабкалась ещё выше (и цепляясь за лира ещё и ногами, приобнимая крыльями), и ткнулась носом в чужую щёку, отчего Виарус залился румянцем ещё сильнее. — Нет, тобой пахнет. Это точно ты. Но это правда ты?       Было в этом вопросе что-то, чего Аурим не распознала. Но, видимо, Ви почуял.       — Правда я. Правда, сердце.       И Виаруса лизнули в щёку.       Все слова, опасения, страхи — всё это уходило из комнаты, и Аурим отстранённо заметила — она была по большей части источником всего этого. Именно она нервничала, не понимая, что делать с реабилитацией, как восстанавливать мышечную память. Как приучать разум к другому телу.       …Тогда, выслушав её, Виарус сказал не волноваться. Он что-то знал, что-то сделал, и Аурим ощущала (и это чувство было схожим с тем, когда она общалась с Гармом) — у него есть тайна. Только, в отличие от своего наставника, Ви не хотел многого.