Тень за стеклом

      Фине легко. Легко, радостно. Хорошо.       Она подносит к лицу собственные ладони, шевелит пальцами, сначала всеми вместе, потом поочерёдно каждым. Двигает плечами. Подтягивает ближе колени. Смотрит на белую вязь татуировок, что тянется под кожей.       Святоша… Виарус сказал ей отдыхать. Гладил по рукам, и Фина сбивалась с дыхания — она чувствовала прикосновения к себе. Ощущала касание чужих пальцев, что держали за запястья.       Считали пульс.       Теперь у Фины было новое тело. Целое. Работающее. Правильное.       …Словно бы до этого момента у неё, даже на псарне, было какое-то жалкое подобие, вроде плотного чехла, мешающего двигаться.       Виарус почти всё время рядом. Сидит на табуреточке, считает пульс, смотрит. Улыбается так растерянно, когда Фина к нему лезет.       А Фина к нему лезет. Ей можно. Ей не запрещают. Святоша на хозяев не похож ни капли, и этим ещё лучше. Он позволяет себя касаться, и Фина даже не знает, где заканчиваются границы, за которые ей нельзя.       Цепляться за одежды — можно. Хвататься за шею — можно.       Виснуть на нём, нюхать волосы, распускать причёску (а у Ви длинная, толще её руки, коса, что ниже задницы болтается. А если расплести, то волосы ещё длиннее — до колен точно), настырно лезть на колени, трогать, касаться — всё можно. Запихивать руки под одежды, которых было так много, будто Святоша был капусткой.       Даже облизывать. Фина не удержалась, и разок даже прикусила мочку чужого уха — так, осторожно, только губами.       У Святоши только лицо красным стало.       А какое у него лицо! Фина ни у одного хозяина с псарни такого не видела. И вот вроде то же самое — и глаза, и нос со ртом, щёки, скулы, брови — а всё иначе. И глаза серые-серые, как… Как туман.       Тёплый туман. Кожа на руках мягкая, весь Виарус мягкий. Фина проверяет. Засовывает ладони ему в рукава, утыкается носом в воротник. Нюхает.       Весь Ви пахнет сладостью и травой. А ещё перьями. Но и сама Фина теперь тоже носит подобный запах.       Её собственные крылья смешные. Фина выворачивает шею, рассматривает собственное оперение. Шевелит крыльями и, не удержавшись — выдёргивает у себя перья.       Это оказывается неприятно. Как если прядку волос вырвать.       Виарус замечает перья в её руках, и его сердечный ритм меняется.       — Мне было интересно. — И это чистая правда. А когда Святоша приближается, Фина прикладывает вырванные перья к его крыльям. — Почему у тебя они серые, а у меня с зеленью? Это плесень?       — Особенность вида. В предках отца… этого тела был представитель а-леро. А со стороны Аурим есть кровь Высшего лае. Иногда смешение крови даёт небольшую мутацию.       Фина кивает. Значит, не плесень. Уже хорошо.       Обычно плесень только разрасталась в углах клеток.       Одежда непривычна. Фина всё норовит вывернуться из неё, выползти из ворота рубашек, что ей велики. В тряпках она ощущает себя уязвимой. Ей жарко и душно.       — Перед Старейшинами лучше быть в одежде. — Увещевает Виарус, и голос у него мягкий-мягкий. — А на ужин я кашу сварю. С малиновым вареньем.       Малиновое варенье — самый главный аргумент. Ради него можно потерпеть и рубашку, и штаны, и длинное подобие жилетки, что почти до лодыжек опускалось. Носки, бельё, пояс из тонкой ткани.       Ради сладкой каши Фина терпит Старейшин. Теперь она их видит, и их меньше, чем ей казалось. Они какие-то одинаковые что в своей сдержанности, что в одеждах. Невнятные, серокрылые, и на хозяев тоже не похожи.       …Они перескакивают с одного языка на другой. Считают ей пульс, касаются холодными пальцами запястий, хмурятся недоверчиво, но в конце всё же уходят.       — Среди них нет Глав ни внешнего, ни внутреннего звена. — Когда они уходят, а ей достаётся тарелка белой каши с малиновыми лужицами. Взгляд у Ви меняется, становится непонимающим, и Фина поясняет. — У них отсутствуют церемониальные пояса и подвески с бусинами.       — Откуда ты знаешь?       Фина пожимает крыльями и плечами (и то, и то движение ей невероятно нравятся, но с крыльями получается передать больше оттенков эмоций), и набивает рот кашей.       — Пфосто.       Это знание просто было в ней, как знание о том, что прутья клетки твёрдые, а собаки больно кусаются.       …Когда ей показывают странную штуку, Фина чистит апельсин. Штука серебристая, лёгкая, похожа на цилиндр длиной с ладонь.       Нет, Фина могла бы сожрать апельсин и так, с кожурой, но Виарус попросил так не делать. И хотя бы немного жевать пищу.       Переложив дольки в правую руку, левой Фина тянется к цилиндру. Тот мягко ложится в ладонь, активируется, вытягивается, превращаясь в такой же серебристый шест.       …Фина знает, что нужно сделать, чтобы по поверхности шеста пробежал электрический разряд. И как держать, чтобы не ударило её саму. Как его разбирать. Собирать. Чинить в случае чего. Менять уровень разряда.       Как бить.       Когда дольки съедены (а одна — оставлена для Ви), шест ложится в обе руки. Привычно, радостно.       Перебирать ладонями по металлу приятно. Настолько, что про одежду, что продолжает мешать, Фина забывает.       Шест деактивируется и складывается обратно, превращаясь в безобидную трубку.       — Почему ты хмуришься? — Виарус пытливо смотрит, принимая цилиндр. — Что-то непонятно?       — Модель слабая. С другой удобнее, там клинки выдвигаются. — Фина щёлкает пальцами у виска, вспоминая. — Косы. С двух сторон. Высшие использовали.       Виарус вздыхает тяжко-тяжко.       — Откуда знаешь?       — Просто. — Фина пожимает плечами. Она знает — и этого ей достаточно. — А ещё есть что-то сладкое?       Сладкое находится.       …Теперь лежать становится тяжело. Фину распирает сила, жажда двигаться, прикасаться ко всему, что видит. Смотреть.       Сначала Фина истрогала всё, до чего дотягивалась на кровати. Простыни, подушки, деревянные резные столбики кровати, стены. Коврик на полу, сам пол, оконную раму, само стекло — оно оказалось внезапно холодным и чуть влажным.       А ночь перестала быть ночью. Нет, Фина видела разницу, но теперь по сравнению с той слепой темнотой эта была что день. И кажется, на пятый день (в цифрах Фина всё ещё путается) она решается выбраться из комнаты, и беззвучно скользит босиком по деревянным доскам пола. Те гладкие и вроде бы покрыты лаком.       Святоша находится в другой комнате. Лампа на столе не горит, но Фине она и не нужна — хватает света луны из окна.       Она стоит некоторое время, не зная, что делать. А потом решается — и змеёй заползает под чужое одеяло. Прижимает ноги к чужим ногам — собственные кажутся ледяными на контрасте.       Виарус не дёргается, не пинается, не кричит — разлепляет сонные глаза, смотрит на неё тёплым туманом, дышит мягкостью и смирением.       Ну точно, чокнутый Святоша.       — Замёрзла? — И голос у него самую чуточку сонный.       Фина мотает отрицательно головой, а после утыкается носом в чужую шею. Весь Ви тёплый, почти горячий, мягкий, и пахнет травой и чем-то сладковатым. И перьями.       Прямо совсем как она.       — Просто не хочу спать. Я рядом полежу, ладно? — Запоздало спрашивает Фина, но ей не отказывают. И не выпихивают из кровати.       — Конечно. — Виарус — сама святость, закрывает глаза. Тянется рукой, гладит её по волосам, а крыло его, большое и серое, чуть подрагивает.       Фина намерена понаблюдать за тем, как он спит, но засыпает почти мгновенно.       …С одеждой приходится смиряться. Фине всё ещё некомфортно, но она — не мусорный берс и не дичь. А ещё — зимой в одежде теплее, чем без неё.       Виарус долго заплетает её, поправляет одному ему понятные складочки на одежде, потом открывает дверь.       Фина ощущает тень страха. Её комната слишком долго была её ракушкой, клеткой, к которой она привыкла. И те три раза она выбиралась из неё ночью, и то сразу забивалась под бок к Святоше.       Снаружи — белым-бело, и цвет снега нереальный. Фина прекрасно помнит, что на псарне снег был грязным, с чёрными прослойками и пятнами, с жёлтыми кусками льда и вмёрзшей глиной.       Поэтому, и только поэтому она хватается за Святошу и прячется под его крылом, под боком. Обхватывает руками его поперёк живота.       — Без тебя не пойду.       — Там нет ничего страшного. — Мягко произносит Ви, но Фина лишь мотает головой и цепляется крепче. — Хорошо. Давай руку.       Идти вот так вцепившись, уткнувшись головой под рёбра, конечно, безопасно, но держаться за руки тоже Фине нравится. Ладони у Виаруса тёплые, сильные, и кожа светлая.       А стоит солнцу выглянуть из-за туч, татуировки, что ползут по новому телу Фины, меняют свой цвет, из белого обращаясь в золотую вязь. Это особенно сильно видно на запястьях, что выглядывают из рукавов.       — Не бойся, это лишь реакция на солнечные лучи.       — Ага. — Фина и не собирается бояться. Ей, наоборот, хочется стряхнуть плащ и рубашку, и посмотреть, окрасилась ли вся татуировка, или только ладони и запястья. — Внешний накопитель энергии от солнца, вживлённый под кожу. Работает правильно. Может быть полезен при подпитке барьера.       Слова выскакивают сами по себе. Фина — всего лишь попугайчик, что повторяет слова.       Фина тянет чужую ладонь, почти дёргает, и, когда Виарус поворачивает голову, не выдерживает.       — Отведи меня к границе вашего поселения. Там, где малявка была.       — Зачем? — В голосе у Святоши — напряжение.       Ну как он не понимает?       — Возьму след.