Хэллоуинские истории

Рот словно обожгло огнем. Казалось, слюна испаряется быстрее, чем производится организмом. Язык шевелился с трудом. Губы потрескались, и малейшее движение отдавалось болью в едва затянувшихся ранках. В голове по ощущениям вместо мозга каталось ядро, превратившее его черепную коробку в погремушку. Черепушку-погремушку. Пришедшее на ум слово рассмешило, но вместе с ухмылкой пришла новая порция боли и тошнота — желудок и так грозился вывернуться наружу, а привкус крови на языке положение дел не улучшил. Пить хотелось смертельно, но Игорь по опыту знал, что открывать глаза нельзя. Он до сих пор ловил вертолеты, а свет раздражал чувствительную сетчатку даже сквозь плотно сомкнутые веки. Было бы лучше перевернуться на другой бок. Но против этого протестовали все тот же несчастный желудок и мелко дрожащие мышцы. В годы бурной юности он несколько раз напивался до подобного состояния. Игорь даже помнил один «чудесный» случай, когда принесенный на дискотеку в качестве «запивона» для водки сок оказался самогоном с крепостью больше той самой водки. Вот только все уже были настолько хороши, что не чувствовали вкуса. Поэтому выяснилась ошибочка только под утро. Тогда они погудели знатно. Воспоминания рассмешили еще больше, но вышедший из горла звук был похож скорее на стон. На лбу тут же оказалась прохладная рука, и Игорь невольно прижался к ней так сильно, как мог. Хотя вряд ли это движение вообще было ощутимо — слишком сильная слабость сковала тело. Но ладонь была очень приятная. Сверху раздался тяжелый вздох. Гром едва его различил через шум в ушах, но этот звук его все равно заставил почувствовать вину. Как бы не было ему сейчас плохо, Игорь не сожалел о своем состоянии, но его мучила совесть за все потраченные Сережей нервы. Прохладная рука плавно переместилась на плечо, другая оказалась возле бедра. Они мягко надавили в попытке перевернуть тело майора, но Игорь собрал все силы в кулак и издал протестующее мычание. Вздох над ухом повторился, а затем послышались шаги и шелест тяжелой ткани. Раздражающий свет исчез. Теперь можно было попытаться разлепить горящие веки. Глаза словно добротно посыпали песком. И приходится несколько секунд проморгаться, чтобы суметь сфокусировать взгляд на чужой ярко-рыжей шевелюре. Тошнота все же подступает к горлу, но Гром помнит — возле кровати должен стоять специально приготовленный для этого дела тазик. Он несказанно благодарен Сереже за заботу и за то, что тот отходит подальше, деликатно не обращая внимание на происходящее. Игорю все равно стыдно, но так чуть менее неловко. Разумовский уносит уже ненужный таз и возвращается обратно, аккуратно присаживаясь сбоку так, чтобы Гром мог видеть его, не поворачивая голову. — Как ты? — Голос чуть дрожит. Наверняка Сережа сильно перепугался, увидев его утреннее состояние, и вновь корит себя. Хотя Игорь не раз говорил, что это его собственный выбор. — Жить буду. Больше похоже на хрип умирающего. Спохватившись, Сергей подскакивает на ноги и вновь спешно уходит. От резкого мельтешения в зрительном поле глазам снова больно, и Гром ненадолго зажмуривается. А когда открывает их вновь, Разумовский сидит на прежнем месте и протягивает ему стакан с водой, из которого заботливо торчит трубочка. Обезвоженный организм воспринимает жидкость, как живительный нектар, пусть на самом деле это и минералка из круглосуточного за углом. Сережа держит бокал, пока тот не оказывается полностью опустошен, и внимательно следит за плавными движениями чужого кадыка, нервно покусывая ноготь на свободной руке. — Так больше не может продолжаться, Игорь! — Он заводит этот разговор каждый раз. И каждый раз проигрывает в этом споре громовскому упрямству. — Ты убиваешь себя! — Сереж, все в порядке. — Теперь говорить куда легче, пусть хрипотца не ушла до конца. — Ни черта не в порядке! — Вскрик заканчивается так же быстро, как и начался, стоит Грому болезненно сморщить брови. — Это опасно. Смертельно опасно. Ну почему ты не слышишь меня?! — Потому что я лучше умру, чем проживу хоть один день без тебя и твоих поцелуев. Игорь тянет руку к лицу Сережи. Ласково откидывает со лба выбившуюся из прически прядь, нежно оглаживает мраморные скулы, а после любовно очерчивает кончиками пальцев пьянящие сильнее любого алкоголя ядовитые губы химеры. Его химеры. И Разумовский в очередной раз капитулирует, не в силах сопротивляться своему личному проклятию. Когда-нибудь его яд убьет Игоря, убьет их обоих. Потому что Сережа не видит смысла существовать в этом мире без него. Но до тех пор чудовище позволит своему человеку быть счастливым.