Пылинки среди звёзд...

      Дилюк ненавидит тебя. Сердцем мёртвым, застывшим более. Разумом холодным, на эмоции казалось бы неспособным. И ненависть эта ядовитая, горячая тебе одной посвящена. Упивайся ею, наслаждайся. Бокалами винными распивай. Возликуй же. Да хоть хохотом надменным в превосходстве зайдись!       Но ты плечами пожимаешь спокойно, волосы вампира древнего в хвост укладываешь аккуратно, хоть о помощи никто и не просил. Дилюк не переступит через себя, чтобы до просьб к смертным обратиться. Но великодушно, как подобает аристократу, позволяет тебе рядом находиться. Ты солнца луч, смертельный, запретный для кого-то такого. И яркий до боли в глазах, до слёз обиды. Тёплая, отдалённая. Что ты в логове мрачном забыла?       — Безопасности, — голос твоё медовухи слаще. И не хочет, не может Дилюк слушать тебя. Не в силах вынести. Мужчину злит, что не играешь ты в спасительницу мировую, в женщину роковую. Когда ты рада — смеёшься, когда боишься — о помощи просишь. И в те моменты голос мягкий дрожит болезненно... Ты чувства существа от мира дневного укрывшееся пробуждаешь какие-то давние, древние. Смутно знакомые, сквозь пальцы в перчатки облаченные ускользающие. Недопустимо! Невыносимо...       — Соку? — ты улыбаешься губ уголками чуть заметно, но в глазах черти озорные пляшут. Дилюка злит всё в тебе: нрав непокорный, характер шумный, то как мир вампира подстраивается под гостя незваного. Твоя улыбка обаятельная, бесстрашие перед ним — дитя ночи! О времена, ну что за нравы!       Ты днём тем пасмурным в поместье старое заброшенное — так легенда городская гласила среди людей молодых, что никак не хотели верить старожильцам о «занятости дома» — проникла, в надежде от проблем укрыться. Дать себе отдых от цивилизации гиперактивной. Отдохнуть, ценности жизненные переосмыслить. От предательств болезненных убежать стремишься что есть силы.       Но к несчастью (вампирьему, разумеется) ты лоб в лоб с хозяином поместья сталкиваешься, стоит только до предположительной библиотеки дойти. Виной тому стремление, жажда приятная, к знаниям, к изучению чего-то нового, незнакомого. От появления мужчины внезапного, ты отшатываешься нервно, за сердце хватаешься. Дилюку бы тоже схватиться. Не за сердце. Рот прикрыть, нос зажать, лишь бы запаха твоего странного не ощущать.       — Добрый вечер, Вы верите в Господа нашего? — со смешком истеричным бросаешь ты скорее от испуга, чем в желании подколоть.       Дилюк вслушивается в реакцию тела странную. Ему дышать х о ч е т с я, к запаху странному, нежно лёгкие обволакивающему и разум пробуждающему, принюхаться.       — Сумасшедшая? — невнятно в кулак собственный бурчит Дилюк, зуд неспешно нарастающий в клыках мерзких подавить пытаясь.       «Ты словно разум пьянишь», — осознаёшь вампир после разговора вынужденного. Того самого, где ты напрашиваешься на проживание недолгое.       — Всё на неделю! — умоляюще заламываешь руки. — Я заплатить готова! Вообще-то дом ваш заброшенным считается, — мимоходом бросаешь обижено, — но даже так — всё равно! — сумму скажите!       — Да ты совсем ненормальная, — плечом дергает мужчина раздраженно. Что не так с родом человеческим стало за столетия последние? Или же это персонально с тобой проблемы?       — Мне идти некуда! — ты в самом деле расплакаться готова. Здесь, как бы абсурдно это не звучало, безопаснее, чем в мире внешнем. Да и защищаться, при необходимости крайней, умеешь. — Я могу навести здесь порядок...       И Дилюк согласился. Сам не зная зачем. Из каких-то смутных желаний запах манящий удержать поблизости. Решение столь инфантильное, неответственное, что мужчину злит. Он аристократ, что не привык людей в беде бросать, особенно столь необычных. И как бы житель полуночный не сокрушался, но в поместье тебе отныне дорога была открыта.       — Вы вампир? — уточняешь одним вечером ты, перед очередным ночным уходом работодателя нежданного. — В библиотеке я нашла множество книг о них, заметила Ваши клыки, сопоставила и то, что днём из поместья вы ни ногой...       — И тебе нестрашно? — бровь недоуменно выгибает Дилюк. Ты... странная. Кроме того знакомства внезапного шутить предпочитаешь редко, не так фривольно.       — Ни капельки. Вы же вегетарианец. Господин Дилюк, пусть я и не готовлю, но все же посуду всю мою. И заметила, что Вы на соке жить пытаетесь. Давно уже? — ты линию хозяином очерченную переступить не решаешься. Лишь наступаешь поверх аккуратно, проверяюще.       У Дилюка чувство расплывчатое, едва ощутимое, что с ним играют в игру странную. Но мужчина быстро мысли подобные неясные от себя отгоняет и смотрит на тебя взглядом долгим, цепким.       — Долго, — лаконичность его ответов лёгкий смешок вызывает. Ты уже давно поняла, что хозяин дома лишь пытается образ нелюдимый создать. Весьма хорошо, с этим не спорит никто, но это всё не настоящее.       Головою качаешь удручённо, ну что за собеседник сложный? Не мужчина, а сова насупившаяся, объёмности себе перьями вздыбленными придать пытается. И ты слишком умна, чтобы этого не заметить.       — Господин Дилюк, вы мне не доверяете, — не вопросы, утверждения безошибочные. Дилюк содрогание мимолетный удержать не может. — Я не прошу любви вечной, не прошу спасения героического, — монотонность слов, до автоматизма алгоритм уборки заучен. — Я простого взаимоуважения хочу.       Дилюк понять не может, к чему разговоры такие неожиданные? Темы сложные затрагиваешь для чего? У Дилюка всё прекрасно с отношением к тебе — недоверие, неприязнь из-за запаха приторного, в транс вводящего.       Тебе идти некуда. Все связи с домом родным разорваны. Ты приют в особняке нашла вампира и отработать готова проживание. «Господин Дилюк» мог выставить на улицу в момент любой, но — увы и ах! — он согласился под крыло принять.       Ты не из рода благородного, кровей голубых. Обычная. В годы бурные, подростковые, к оккультизму душа тяготела. И сейчас же, под крышей вампира живя — хобби давнее лишь окрепло. Так глупо, так наивно...       Дилюк уходит почти каждую ночь куда-то по делам своим весьма важным. Ты поддерживаешь эту дистанцию из уважения к работодателю специфическому. Когда ты впервые застала его израненного в преддверии утра и рефлекторно бросилась помощь оказывать, стало ясно: поднимешь тему эту — и вампир разозлится не на шутку.       После разговора, где ты о сущности владельца поместья говоришь спокойно, голову мысли терзают теории одна нереальнее другой, почему же от крови отказался Дилюк?       Дилюк тебя ненавидит. Когда ты из подвала возвращаясь, ненароком падаешь с лестницы, лишь из-за того, что дорогу уступаешь вампиру навстречу спускающемуся, и нога твоя подкашивается случайно... Дилюк реагирует быстрее, чем осознает. Хватает так поспешно, руками обвивает, к груди прижимает — ненавистно — крепко, взволнованно. Зачем-то рукою в волосы — случайно — зарывается.       И рой мыслей в голове перепуганных утихомирить старается.       — Спасибо, — бурчишь в жилетку, но звук слишком приглушенный, голова и лицо упираются плотно в Дилюка. У того в самом деле сердцебиения нет. Но руки чуть подрагивают едва заметно. Лишь миг, лишь момент слабости невольный, что ты коварно застала.       — Осторожней будь, — Дилюк хочет холодом своей злости спалить тебя. Только ты наконец перестала в игры непонятные с ним играть. Оттолкнуть, в глаза бесчестные заглянуть... И утонуть в них. В запахе тела твоего. Во вкусе крови молодой.       О боги, как бы он хотел!.. Как бы хотел укусить руки изящные, волосы ему каждое утро заботливо расчесывающие. Шею аккуратную горячую. Под ложечкой, где у самого Дилюка сосёт нервирующе, стоит тебе только появиться, приблизиться.       Дилюк с момента встречи старался дистанцироваться от тебя. Подходить не ближе, чем на вытянутую руку, или же так, чтобы ты всегда позади была и не могла с ума свести запахом своим. Вампир очень быстро понял, что неспособен прогнать тебя. Не теперь, когда поместье пропахло, ни в первый же день, когда только дверь в библиотеку открыла тебя. Стоило один только раз с этим дурманом ознакомиться, как стало понятно — это хуже опиума для него! А теперь же, когда ты так близка, так покорно, послушно в руках его находишься...       Н е в ы н о с и м о.       Дилюк сглатывает тяжело, глаза его темнеют, и дыхание глубже становится.       — Беги, — выдержка аристократическая, вековая удерживает чудом. Временем за жизнь непозволительно долгую отточенную. Но ты вздыхаешь устало на фразу шепотом сказанную. В чём толк слов, когда одна рука талию держит крепко, вторая на макушке покоиться нежно?       — Вы ведь крови хотите? — ты слишком умна, чтобы понять к чему ситуация же стремится. — Давайте так, сейчас Вы меня отпускаете, я же возьму с кухни бокал, порежу руку — рука вас устроит? — и заполню его, хорошо, господин Дилюк? — у тебя голос ласковый, словно с ребёнком несмышлёным говоришь. Но «ребёнок» мычит недовольно и лишь крепче к себе прижимает.       Ты ведь этого добиваешься? Ты же хочешь, чтобы Дилюк прямо тут рассудка лишился? Чтобы клыками зудящими, просьбы вымаливающими, он в тело вонзился? Чтобы слушал песни из вздохов твоих, стонов приглушенных, всхлипов чуть ясных?       — Мне больно, господин Дилюк, — признаёшься ты вежливость сохранить пытаясь. Но вампир словно и не слышит. — Больно! Больно, Дилюк! Отпусти! — на крик переходишь, паниковать начинаешь. И хлопки несильные, дождём барабанящие, по плечу, и вскрики твои из туманного состояния резко мужчину выводят, водой ледяной обливают.       Что. Он. Творит?!       Но руки слушаться не хотят совершенно. Дилюк страстно желает выпустить тебя из объятий цепких, видят боги, что всё ещё наблюдают за ним от скуки! Да только не получается даже шелохнуться. Тебе кое-как руками в грудь широкую упереться удаётся, отодвинуться ненамного, и хочется сказать лишь одно «не уходи».       — Не отпустите, да?       Да.       — Не хотите?       Да.       — Дилюк, — ласковость твоего голоса успокаивает, обволакивает периной мягкой, приятной. — Отпусти меня. Пожалуйста.       Почему ты этого хочешь? Разве ты не к этому всё время стремилась? Чтобы сделать из Дилюка куклу воли твоей податливой. Ты хочешь уйти?       — Нет, — бурчит он невнятно, обиду нерациональную подавить в себе пытаясь. Почему ты хочешь его оставить?       — Дилюк, дорогой, будь лапочкой. Отпусти, — по спине успокаивающе гладишь. И попыток наивных до разума затуманенного мыслями тяжёлыми, тучными, переживаниями непонятными не прекращаешь.       Ты его за ребёнка воспринимаешь?..       Дилюк ненавидит тебя. Но твоя мягкость, твоя доброта к нему так желанны, так жизненно необходимы, что хочется от обиды рыдать. На себя, что зависимым стал, на тебя, точно-точно планировавшей всё это... Та то вязкое чувство тянущее под рёбрами, возникающее даже от мысли о тебе.       Дилюк ненавидит страстно. Пожалуйста, ненавидь и ты.