Грифонья деревня

Утро встретило стаю интересной новостью — оказывается, они общаются радиоволнами. Об этом, наконец выйдя из своего дома, им сказал известный на селе радиолюбитель Пётр, и врать ему резона не было. Правда, многим эта новость почти ничего не сказала — ну общаются они рогами через радио, ну и что. Хотя, конечно, было приятно, что оставалось хоть что-то познаваемое в этом мире магического переноса и странных зверей. Кстати о зверях — они теперь боялись подходить. Даже домашние, как это выяснилось ещё вчера. Хорошо, что зоркие птичьи глаза увидели, что у коров оказалось всё в порядке с выменем, и их не надо было доить — а то некоторые были готовы уже насильно отлавливать своих коровок и доить, чтобы они не страдали. Но в целом, это было даже хорошо, а то ведь в этом мире наверняка есть и шестиногие хищники. Стая потихоньку просыпалась, переговариваясь. Кто-то спросонья издавал испуганный короткий вскрик, но быстро вспоминал вчерашнее. В общем и целом… они смирились с тем, что с ними произошло. Ещё вчера они убедились, что их мысли оставались их, они помнили прошлое и не становились какими-то безумцами. И другие только подтверждали это для особо загнавшихся на этом односельчан. Наверное, более молодые переживали это более тяжело. Всё-таки, смена тела, и может быть даже мышления — это стресс. Но старики, на самом деле, были только рады. Они помнили, как доживали года в своих дряхлых, всё более разваливающихся телах. Вспоминали, как закостеневало сознание — особенно на контрасте с тем, что у них было сейчас — будто они снова молодые и горячие! Кто-то уже присмотрел себе пару, а многие присматривали. Кажется, у этих молодых тел были и молодые гормоны, и сейчас они весьма явно играли, заставляя вспоминать самую раннюю молодость и молодёжные клубы. Хотя ухаживания и немного поменялись в сторону оптичивания, навроде глажки клювом по перьям и перекатистого клёкота, но чувство влюблённости было таким же ярким, как и когда-то давно. А кому-то и вообще казалось, что раз они не люди, то можно и не таиться — хотя были и те, кто наоборот, нашли в неловком следовании человеческому ритуалу то, что они всё ещё чувствовали себя собой. Так или иначе, некоторые парочки уже улетали, подальше от любопытных глаз и провожаемые радостными, иногда подначивающими, возгласами, на которые отвечали возмущённым клёкотом.

***

Наталья смотрела за своими детьми, что уже просыпались, сонно копошась в её перьях. Это были… странные ощущения. Ещё позавчера это были её вполне человеческие дети, которых она только-только увидела, вынырнув из алкогольного тумана. А теперь они стали… такими. Как и она сама. И почему-то, это воспринималось как должное. В конце-концов, какие дети должны быть у грифонихи, как не грифоны тоже? И такие красивые… она не удержалась и стала копаться в их перьях, лижа их своим остреньким язычком, а они отвечали ей радостными мурчаниями. А ещё… она хотела наверстать всё то, что она наделала. Ещё позавчера она пыталась по привычке приложиться к водке — и выплюнула эту горькую гадость, что только щипала язык и горло. Да и вчера, не поверив зеркалу, едва не скорчилась от отвращения, когда в клюв полился спирт — видимо, для таких птиц, как она, это ещё хуже ощущается. Да, где-то на краю сознания всё ещё не хватало чего-то, что снимет напряжение, но всё же, теперь перед нею было не постылое однообразное существование со спиногрызами на нищенское пособие и чёрную зарплату — чтобы оное всё ещё можно было получать. Теперь она… может обеспечить себя сама? И скорее всего, даже без помощи мужика… Чем вообще питаются подобные ей существа? С утра она была голодная, и потому, пройдя через асфальтовую дорогу, перешла на луг. За ночь там явно выросло что-то новое — странные цветы, довольно большие и красивые. А запах… она не выдержала, и ткнулась в один из них клювом, почти инстинктивно высовывая длинный острый язычок, что нащупал на дне чашечки вкусный нектар. Ещё-ещё-ещё! Её дети подошли вместе с ней, повторяя за мамой — и так же находя цветы довольно вкусными. Восторг существования снова охватывал её. Радостный клёкот, дублируемый радиоволнами, разносился по поляне, и её дети отвечали своими голосами. И в этом восторге терялось прошлое — печаль, постылое уныние и беспросветность. Им не было места в её новом существовании! Насыщение пришло довольно быстро, оставив их с перепачканными в пыльце мордочками. Лицевые перья её детей были немедленно облизаны, а вот ей пришлось ходить перепачканной — язык хоть и длинный, но всё ещё не дотягивался дальше носа, а пачкались в основном лоб и переносица. Потом дети с лёгкими хлопками крыльев забрались на её загривок. Она потяжелела — но лететь и не собиралась, а просто пошла трусцой по дороге, цокая по асфальту когтями передних лап, мимо старых деревянных ворот и домов. Она завернула с асфальта к себе в дом, желая посмотреть, осталось ли там хоть что-то. Ничего. Покосившееся ворота, запах тел и алкоголя. Шевелящиеся в памяти воспоминания и попойках и забытьи с собутыльниками. Она не хотела здесь оставаться. Оставшиеся на улице дети ждали её. Она вышла к ним, и они все вместе раскрыли крылья, подчиняясь чему-то заложенному в глубине сознания. Вчера они учились летать… и сегодня они уже могли подняться в воздух, хотя маме и приходится подстраиваться под их более медленный полёт. И вот стайка из матери и трёх ребятишек в воздухе. Младшенькие и старшенькие. Они летели не к площади — а прочь от деревни, что провожала их шиферными крышами и дощатыми сараями. И вместе с последними домами за раскрытыми пернатыми закрылками оставалось всё то прошлое, что грифониха больше не хотела даже помнить. Она просто будет искать с детьми вкусные цветы и побеги, и вырастит их во всей той любви, что они заслуживали всё это время…

***

Стая редела. Уходили те, кого ничто не держало — по одиночке, или мелкими группами по интересам. Их воспоминания о прошлом окончательно потеряли эмоциональные краски — о том, что потомки по сути бросили их тут умирать, о том, как они выживали тут на пенсию, как пытались держать разваливающееся хозяйство, или как пытались утопить своё беспросветное существование на дне бутылки. И будто их молодое, хотящее жить и действовать тело, только помогало им избавится от этого груза из прошлого. И когда эмоции из прошлого угасли, им незачем было больше тут оставаться. Пропахшие старостью или алкоголем низенькие избы — что они, молодые и сильные, в них забыли? У них не было дела, которое удерживало бы их тут. Только воспоминания, которые не хотелось лишний раз ворошить — хотя они и лишились того эмоционального заряда, что несли с собой из прошлого, но их разум в настоящем всё ещё мог ужаснуться тому, как они жили. Да, всё же были те, кто не хотел улетать. А в своём новом облике, что питался нектаром и растениями, они нашли скорее облегчение, позволяющее им наконец погрузиться в свои любимые дела с головой. Даже Клавдифон, и тот пытался теперь придумать, что бы такое собрать, что может ездить с ним внутри — в водительское кресло он, ясное дело, более не помещался, да и горючка на селе скоро совсем иссякнет. Вечером на площади осталась едва ли треть от всего того села, что была утром. Кажется, этот мир окончательно захватил этот кусочек иного в свои объятья, и некоторым казалось, что сам воздух гудит от той энергии, что он содержал, и она будто вливалась в них, окончательно продавив какие бы то ни было барьеры — и даже сами их тела теперь были плоть от плоти этого нового мира. И это отзывалось внутри них каким-то восторгом. В основном остались те, кто не хотел расставаться со своим делом, или с теми, кто остался. Бывшие совсем недавно выбранными депутатами, учителя и библиотекари, врачи и радиолюбитель — и остальные из тех, кто хотел изучать мир и самих себя, и находили, что с оставшимися от цивилизации благами это будет сделать легче, если только приспособить их под новых себя. Ну и примкнувшие к ним друзья, не хотящие с ними расставаться. Ночь опускалась на село. Остроглазые грифоны оглядывались вокруг и вглядывались в небо — чужое, незнакомое, но всё так же пересыпанное звёздами. Их глаза видели ночью так, как раньше в сумерках, а луны освещали всё почти как днём. Они наконец успокоились и закрыли глаза, прижимаясь ближе друг к другу и тихо клёкоча — всё же, когда осталось всего около тридцати голов, площадь казалось довольно пустой, а им не хотелось чувствовать себя в одиночестве.