Грифонья деревня

Пространство гудело от ласково-прекрасного, будто большая мама, укрывающая крылом и зализывающая своего драконёнка. Драконица узнавала это — от ласкового внимания когда она впервые тут оказалась, до того короткого импульса-просьбы, когда она увидела трёх людей. Благодарность. Оказывается, превращённым нужно усиливать инстинкты общения между собой. Опыт общения между людьми давит на страх страдания и смерти, почти всегда, и результат работы логики возбуждает их в новом теле тоже. А это подавляет работу инстинкта. Неправильно. Драконица склонила голову. К сожалению, это так, что уж тут скрывать. Люди общаются без такого только в случае коротких интеракций или при большом доверии, которое нарабатывается годами. И она вполне понимала, о чём говорится. О тонкой работе балансировки между записью нового опыта и его главенства над старым. Например, такая банальная вещь, как локомоция. Первая вполне помнит и знает, как двигается человек. Но для того, чтобы она с первых же секунд знала хотя бы как стоять на лапах и развернуть крылья, данные знания в ощущениях были в неё записаны, и старое осталось только в безэмоциональных воспоминаниях. Да. Но в случае с опытом общения… Когда ты встретила троих людей, ты не считала, что они могут тебе что-то сделать. Поэтому, твой старый опыт не включился, и ты вела себя с ними так, как драконица. А сейчас, видя равное себе существо… ты вспомнила его и применила, как и они. И хоть они, как и любая память старого тела, очищены от старой эмоциональной составляющей, но ничего не мешает логически прийти к похожим эмоциям и в новом теле. Работа подспудной логики привела к мыслям об опасности и заверещала — и вот ты уже нервничаете и напряжены, как любой разумный, чувствующий угрозу. И не известно, к чему бы это всё привело, если бы инстинкт не продолжил работу там, куда разум не был направлен. Но хорошо, что ты оказалась здесь. Ты осветила эту скрытую область, и твой внутренний огонь принёс новую силу это исправить. Будь счастлива, Первая. Всё в твоих лапках. Драконица больше не спала. Она чувствовала прижавшегося к ней Птица, и его сердца мерно работали, а его шея покоилась на её и очень редкое дыхание сопело рядом с ухом. Это был один из тех странных снов… мир, или что-то подобное ему, любило общаться вот так — вкладывая понимание напрямую в голову. Учитывая его силу и как оно может покопаться в мозгах… оно и понятно, почему именно такой метод общения. Вряд ли ему даже известен другой способ донести информацию… Вместе с восходом просыпались и грифоны. Они открывали глаза, отводя третьи веки, и мягко урчали друг другу. А рога мягко омывали волны ласки и спокойствия, превращающиеся в песню, в которой едва ли были слова. Да, подчас отличить слово и просто эмоцию, что оно означало, было довольно сложно, вот прям как сейчас. И чем больше день вступал в права, заставляя зрачки сжиматься в щёлочки от солнечного света, тем громче была песня — и она захватывала всех. Митрофан вспомнил, что сегодня он хотел провести литургию. Ключ лежал в нагрудной сумочке, оставалось только подойти к двери и достать его оттуда. Но подумав об этом… вдруг понял, что служба больше не требуется. Вся стая хвалила Творца иначе — не обрядами в храме, которые он пытался делать, вставая на задние лапы, чтобы держать в передних всё необходимое, но радостью и лаской друг к другу. И Он отвечал тем чувством тихой благодатной радости для всех. Бывший священник окончательно проснулся, и, подойдя к двери храма, просто открыл дверь и положил замок рядом. Если кто-то захочет — пусть заходит, он будет здесь жить и объяснит любому разумному про создание и Творца, и расскажет, что же это место значит. А потом грифон просто подошёл к своей любимой жене и закопался клювом в перья и пух, гладя им её спину и шею и нежно будя. Фысехать с Александром проснулись довольно быстро, обнаружив, что спят вприжимку друг к другу. Переглянувшись, от смущения закрывая глаза третьим веком, они решили уже наконец перестать делать вид, что эти дни не сближали их, и в первый раз зализали морды друг другу, тихо шепча друг другу слова ласки. Даже Пётр нашёл вчера одну красивую пернатую по имени Камешек, и был приятно удивлён, просыпаясь в её лапах, с клювом, что копался в шее ближе к его морде и тихо клекотал, заставляя расслабиться и не почти не двигаться. Кажется, после вчерашнего, недавно сформированные пары укрепились только сильнее, ведь в такой атмосфере чувства не хотелось скрывать совершенно. И те, кто недавно возвратился обратно в село, были только этому рады. Они не хотели жить в одиночестве — и песня уверяла их, что и не будут. Всё потихоньку затихало, оставляя обещание продолжиться вновь. И помня о вчерашнем вечере, все знали, что так и будет. Драконица с Птицем не теряли время. Они попросили разрешения остаться в деревне, хотя бы на время, и все шесть грифонов, вместе с остальными, единогласно одобрили. И хоть логически всё было верно, но чувствовалось так же, как спрашивать у Быстропёрой разрешения жить в свободном дупле. Грифоны стали потихоньку разлетаться по домам, а недавно прилетевшие искали где поселиться. Дома всё ещё не подходили — узкие двери, зачастую настолько низкие потолки, что даже достаточно рослый человек будет стукаться макушкой. Но всяких больших сараев и хлевов в заброшенных хозяйствах всё ещё было много, и каждый находил себе по вкусу. А кто-то даже улетал к тем, с кем они успели познакомится — как, например, Камешек к Петру. Многие из прилетевших нашли в сараях и хлевах всякие интересные предметы. Где-то в дома вели достаточно широкие двери, чтобы подобрать крылья и протиснуться без риска их сломать. Некоторые грифоны, как например Резун, восхищались тем, как много всяких вещей делают люди, а некоторые, как например Быстропёрая, наоборот убеждали, что восхищаться тут нечему, ведь множество из этих предметов явно заменители того, что у каждого вэе есть по умолчанию и чуть ли не с рождения. Драконица и дракон нашли себе дом у берега ручья на высоком пригорке, а их дети поселились в соседних и восхищённо пищали через рога — только те, кто родился уже тут. Пришлось зайти во дворик и отрыть большие ворота, через которые когда-то можно было загнать телегу, чтобы не прижимать крылья, когда проходишь через дверь-калитку. Дворик с высоты большим не выглядел, и при входе тоже не казался таковым — но четыре дракона с комфортом могли тут лежать. Первая движением морды указала Птицу на хлев, достаточно большой, чтобы там могли разместиться двое, а если зайти в его закрытую стенам со всех четырёх сторон секцию, то и ещё двое. Так что в принципе, если в семье ещё будет пополнение, ему будет где спать. Сам дворик был довольно неухоженным. Трава по щиколотку, утопленный в землю старый тротуар. Дом выглядел ещё более-менее, но придомовые постройки явно обветшали… может, ну его это место. Не хотелось бы, чтобы однажды на голову упала крыша. В сам дом оказалось возможным зайти — пригнувшись на лапах и шеей, да прижав крылья к бокам посильнее, ведь дверной проём был почти квадратным. Внутри было… бедно. Какой-то древний холодильник, старый стол с клеёнкой, электроплита и русская печь посредине. Дальше угадывалась комната. Видимо, вход вёл сразу на небольшую кухню, но в которой возможность аккуратно развернуться была. Справа был какой-то проходик, но по нему бы пришлось идти поджав крылья, и скорее всего без возможности развернуться. Она зашла в комнату, протискиваясь через ещё один проём, теперь уже в деревянной перегородке. И вот там вот уже была комната! Разбросанные в углу игрушки, две старых панцирных кровати, совершенно не застеленные, порванные подушки, из которых высыпался пух, а на потолке, что так и не давал возможности поднять голову, два параллельных следа — похоже, кто-то сначала не понял, что у него рога. Неужели тут жила мать с ребёнком? Никаких фотографий не было, но всего две кровати и игрушки указывали на это. Приподнявши голову к потолку, драконица наконец смогла заглянуть через перегородку, куда вёл проход — на ещё одну кухню, где выходил зёв русской печи, рядом с которым были сложены дрова и были сложены пара чугунков и кастрюль на приколоченной к стене полке. Очень интересное устройство дома. А он пах… драконица прикрыла глаза третьим веком, втягивая воздух… подпротухшим ведром под умывальником, старым деревом, остатками еды и тканью, запах которой привёл к раннее незамеченному шкафу. А ещё сложный запах, жирноватый и принадлежащий чему-то живому и кажется, довольно знакомый. Он смешивался с запахом ткани… точно! Это ж человек так пахнет! Она чувствовала похожий несколько лет назад, когда столкнулась с тремя людьми! Как ни странно, всё это убранство не вызывало никаких чувств. Только слабый интерес, вполне себе драконий. Никакой ностальгии по знакомому ей человеческому быту или чего-то подобного, несмотря на то, что многое ей знакомо и она прекрасно помнит о назначении каждой вещи. Кажется, вчера она стала драконицей ещё больше: раньше бы она скорее радовалась, что теперь ей не надо пользоваться электроплитой и отпаливать дом, а сейчас было почти всё равно, только интерес исследователя. Но была и печаль. Печаль от того, кто в этом доме раньше жил. Мать с ребёнком, которая не могла тянуть весь деревенский быт. Хозяйство было в запустении и ветшало. Как подсказывали отсутствующие запахи животных и общая ветхость, хлевом никто не пользовался, а большой огород был засеян едва ли вполовину. А судя по запахам крупы и овощей, да коркам от апельсина, еду покупали тоже подешевле, может со сладостями на праздники. В селе семья без мужчины не могла прокормить себя, а работа если и была, то самая низкооплачиваемая. Как же это ужасно, зависеть так от других людей, от их денег, когда человеческое тело, особенно изнеженное цивилизацией и не приспособленное к холоду, не в силах обеспечить себя едой и тем более уж сделать себе какие-то инструменты. И драконица была рада, что они тоже стали грифонами, и судя по тому, что дома не было их запаха, улетели отсюда после превращения, упиваясь возможностями своего нового тела. И она была права. До неё донёсся голос детей. Быстрокрылая и Тихий, а так же ставший грифоном Рыжик со своей семьёй — они тоже открыли для себя людской мир, и хотели узнать у мамы, что все эти штуки означают, неловко пытаясь их описать. Драконица, иногда подчас едва понимая, что это такое (ну вот что это — на четырёх железных столбах с деревянной плоскостью на них, коя размером с растопыренную лапу? Похоже на стул, точнее табурет…), аккуратно развернулась, и, протискиваясь через дверной проём, попросила детей подождать, пока она к ним подойдёт — всё же лететь на расстояние пары домов больше утомило бы, чем пробежаться на лапах. И да, это была табуретка. Ответив, что люди на нём сидят, драконица столкнулсь с новыми вопросами. Неужели нельзя просто сесть на задние лапы? То есть как это слишком холодно, а как же шерсть? То есть, нет нигде? Бедные… И так с каждым объяснением: оно порождало каскады других вопросов. После вопроса про печку пришлось ещё раз напомнить, что да, у человека шерсти вообще нигде нет, и они легко мёрзнут. И что люди вообще слабые, не говоря уже о том, что летать на своих крыльях они не умеют. Дети сочувственно урчали и наконец, просто ткнулись в неё носами, вороша шерсть до самого подшёрстка, говоря о том, что они рады, что их мать стала такой чёрной красавицей, а не осталось такой странной, как эти человеки, про которых она столько ужасов порассказала. Да и то, что другие в этом селении тоже не остались такими. Это успокоило начавшую было входить в раж драконицу, и она осталась с детьми, рассказывать им дальше. О посуде, о нагреве еды для её лучшего усвоения и очищения от болезнетворных организмов, о нужде крыши над головой, прямо вытекающей из голокожести. Она и сама была рада, что ей в этом мире не пришлось выживать, как во всяких книжках, а можно было просто жить! И быть мамой шестерых замечательных драконят, конечно же. Так они до вечера и сидели друг с другом. Разговор плавно перешёл на ласковые урчания и зализывания, которые вплетались в общую песню, объединявшую всех в одну стаю. Драконица так и осталась ночевать вместе с детьми, у которых двор вмещал всех пятерых — Птиц тоже прилетел, и оба оказались укрыты крыльями и приглажены раздвоенными язычками их дочери и сыновей.