Розовый туман

      Санзу не сразу понимает, где находится. Первое, что он увидел, когда разлепил опухшие глаза, — вид из панорамного окна на утренний Токио. К удивлению, шёл небольшой снег.       Сориентироваться он смог лишь тогда, когда заметил рамку с милой семейной фотографией на прикроватной тумбочке — два брата с фиолетовыми глазами в знакомой форме, обнявшись за плечи, весело машут на камеру. Сомнений не оставалось, он проснулся у чёртовых Хайтани… воспоминания тут же градом сыплются на страдающую от ужасной боли голову. Санзу прекрасно помнит момент, когда пришёл к Рану с одной мыслью — переспать и забыться. Вот только похоже не стоило смешивать разные пилюльки с водкой. Что было дальше, к сожалению, тоже помнил.       Если смириться с мыслью о том, что он хотел переспать с Хайтани, ещё как-то можно, то с тем, что произошло дальше — нет. Не понятно какими мотивами действовал в тот момент Ран, но он проявил… заботу. И от этого становится так некомфортно, непривычно и неприятно даже.       У них сложились определённые взаимоотношения, явно неотравленные такими словами, как «забота, ласка, нежность».       Санзу не привык к таким вещам. Точнее, не привык получать подобное. Дарить он заботу, ласку, тепло и нежность вполне мог, но только Майки.       Не желая оставаться в этом месте секундой больше, Санзу тут же поднимается с огромной, довольно уютной кровати, со злостью откидывая одеяло. Даже раздел и уложил. Какой заботливый. Мудак.       От резких движений по спине проходится невероятная боль. Твою мать, вот угораздило его упасть на стекло. А, впрочем, не впервые.       Поскольку от его одежды осталось целое ничего, Санзу идёт к гардеробной Рана, чтобы позаимствовать у него кое-что из вещей. Ничего, богатый — переживёт.       Долго не раздумывая, он берет с первой попавшейся полки то ли пижаму, то ли спортивный костюм серого цвета, какого-то суперлюксового бренда, но главное, что без всяких рисунков. В костюме он едва ли не утопает, но Санзу старается не обращать внимания на то, что ему удобно. И на то, что от вещей Рана как бы очень приятно пахнет. После аккуратно одевается так, чтобы обработанные порезы не разошлись.       Циферблат электронных настенных часов показывает всего восемь утра. Санзу очень надеется, что Ран либо спит, либо свалил.       И, к счастью, никого не по пути не встречает. Тихо, стараясь не выдавать себя, он крадёт пальто (Рана или Риндо) и кожаные ботинки.       Жажда мучает страшно, но он не собирается ещё дольше оставаться здесь, поэтому быстро покидает квартиру, громко хлопая дверью.       Оказавшись на прохладном воздухе, он с облегчением вдыхает его, пытаясь унять чувства, и подставляет лицо падающему снегу. Снежинки приятно тают на сухой коже лица.       В самые тёмные моменты жизни кажется, что холод очищает. Правда, паразиты в голове всегда активно выполняют свою работу.       Единственное желание сейчас — поскорее увидеть Майки. Его зону комфорта. Хотя уверенности в том, что Майки не свалил куда-то, совершенно нет. Лишь тупая надежда.       С тяжёлым сердцем он направляется до метро, пару раз блюя желчью на тротуар под осуждающие взгляды толпы, а от туда уже думает пойти в штаб, в котором он вчера оставил Майки после ресторана. Когда хочется подумать, он чаще всего садится в вагон и наблюдает. Пытается ощутить нормальность окружающих его людей. Пытается впитать её.       В карманах пальто, к счастью, он находит пару банкнот в десять тысяч йен. Так что, он с облегчением идёт в сторону автомата с кофе, стоящего на улице возле входа в метро. В горле пересохло, а руки жуть как околели на морозном воздухе.       С автоматами вообще-то он на «ты», но в это раз что-то между ними не заладилось. Санзу начинает психовать, потому что ему не дают попробовать дешевенького кофе, и, когда он уже собирается со всей силы пнуть его, как ему любезно помогает одна девушка. Он уставляется на неё мутным взглядом, отчего она начинает нервничать и поскорее отдаёт ему бумажный стаканчик.       У неё короткие белоснежные волосы.       Санзу провожает её пустым взглядом, пока она не скрывается в толпе. Внутри него просыпаются отголоски ненавистного похороненного прошлого. Призраки всегда напоминают о себе такими мелочами. И невольно задаёшься самым глупым вопросом: что если она жива? Это невозможно по сути, когда видел мёртвое бледное тело собственными глазами, но каждый раз вспыхивает призрачная надежда, которую тут же жестоко разбивают реальностью.       Короче, привет внезапным флешбэкам по умершей сестре. Он так и не простил себя за ту историю с Сенджу. Нет, это не угрызения совести или что-то в этом духе… Это просто скорбь и безумие, которые приходят, когда вся твоя жизнь катиться по наклонной. Бывает, его накрывает. И, если от боли можно отмахнуться, привыкнуть, можно с ней договориться, в конце концов, то от воспоминаний не уйти, не избавиться, как и от собственной тени.       Нет, она не жива. Давно мертва. Всего лишь игра больной головы. И только стук сердца и жуткая боль во всём теле говорили о том, что он ещё жив.       Рука со всей силы сжимает тот самый бумажный стаканчик. Горячий кофе обжигает холодную кожу, но он не обращает внимания на боль. Боль — часть его жизни. С ней он свыкся.       Срочно нужна доза.       Словно находясь в каком-то тумане, он усаживается на свободное место в вагоне и утыкается пустым взглядом в неизвестную точку.       Слишком много разных мыслей.       Ран.       Майки.       Сенджу.       Почему первый так поступил: проявил заботу, а не послал нахер, когда ему стало плохо?       Наверное, потому что так поступают нормальные люди. Но руководитель преступной группировки явно не относится к таковым. Их мир совершенно другой. Понятия нормального и ненормального давно смешались.       Разве не было это предательством по отношению ко второму?       Наверное, формально нет. Майки не его парень, у них отношения построены на «босс — подчиненный», «король — слуга».       Отчего-то на душе скребут когти чудовища, которое издевалось над ним своими провокационными вопросами: «А что, лучше переспать с Майки? Осквернить единственное святое, что у тебя осталось?», «А, хотя нет, ты же с самого детства мечтал о нем. Разве не мечтал, чтобы он стал твоим первым?».       Глупые, глупые мысли и очень тревожные.       «А твоя сестрёнка? Что бы она сказала, если бы узнала, как ты живешь?».       Твою ж мать.       Санзу трясёт головой, пытаясь избавиться от паразитов. Слишком много всего. Хотелось взять пистолет и запихать к себе в глотку. Его начинает трясти, а реальность уплывать из виду.       Рядом сидящая женщина, заметив странное поведение парня, вдруг интересуется:       — С вами все в порядке?       Шум в ушах утихает. Санзу ничего не отвечает и вылетает из вагона на нужной станции, чувствуя, как тошнота подступает к горлу. Проклятые мысли норовят выпотрошить из него остатки жалкой души.       Ему становится чуть легче, когда он подставляет голову под ледяную воду в туалете метро. Как только розовые волосы промокают, он чувствует исходящий от них приятный до боли знакомый аромат. А он-то гадал, почему от него не несёт привычной блевотиной после такого-то коктейля?       Чёртов Ран.              Так или иначе, Санзу не планирует более уделять внимания ему. Стоит сосредоточиться на светлом образе Майки из детства: уверенно протянутая рука в какой-то подворотне и спокойное дружелюбное выражение на лице; пшеничные волосы, освещающие мрачную дождливую погоду и приносящие собой домашний уют, и проникающе-нежный голос.       Вот почему он до сих пор преданно следует за ним. Сано Манджиро всем дарил тепло и к нему так легко было привыкнуть — хотелось возвращаться к нему, как в родной дом. Но жизнь жестоко распорядилась так, что тепла в сердце Манджиро осталось мало. И Харучиё получил когда-то свою долю — немного, конечно, но с тех пор старательно поддерживал подаренное им тепло. Всеми возможными и невозможными способами, но огонёк в его душе никогда не угасал.       Единственная светлая вещь, которая у него осталась в погрязшей тьме жизни и которой он готов делиться с Майки. Только с ним.       Это придаёт ему сил, чтобы безумно нестись с мокрой головой к Майки.       Хоть бы он не уехал.

***

      Штаб Бонтена расположен в центре Токио, в одном из самых высоких зданий на последнем этаже. Это как бы наглядно говорило о том, каких высот они достигли. Как правило, здесь проводились собрания верхушки, которые могли созываться в абсолютно любое время суток. Ну, и обычно здесь обитал Майки, который не слишком хотел перебираться в более удобные апартаменты. Ему, кажется, нравился вид из окна.       Санзу по пути покупает свежие тайяки на оставшиеся деньги Хайтани и, более-менее успокоив сердцебиение, добирается до штаба. Волнение охватывает его тело, руки холодеют от страха, а сердце уходит в пятки, когда он заходит.       На первый взгляд — ничего необычного. Абсолютная тишина. Можно подумать, что Майки уже уехал, но все же Санзу решает войти и проверить кухню-гостиную.       И да, да, да! Майки, его Майки, здесь — возится с хмурым личиком у кофе-машины. Опершись головой об стену, он заворожённо наблюдает за его размеренными действиями. Такой домашний и привычный в одном из своих однотонных костюмов.       Облегчение приятным теплом разливается в его сердце. Не уехал.       Когда на привычно-спокойном выражении лица Майки проявляются первые признаки раздражения, Санзу спешит на помощь.       — Давай лучше я, — говорит Санзу, вставая рядом с Майки и отдавая ему пакет с тайяки. В этот раз не приходится выбрасывать их в мусорное ведро. Кажется, появлению любимой еды он радуется больше, чем ему. Обидно даже немного.       Пока Харучиё в неторопливом темпе готовит самый лучший в своей жизни кофе, Майки сидит рядом на тумбе и жуёт тайяки, молча наблюдая за ним.       Такая странная, но уютная атмосфера: в тихое прохладное утро, когда за окном идёт мелкий снег, а в помещении стоит запах свежих зёрен кофе вперемешку с тайяки.       — Держи, — с глухим стуком ставит он чашку с кофе на мраморную столешницу. Майки спускается, шлёпнув тапками, и ведёт носом. После чего аккуратно берет чашку и делает пару глотков.       — Вкусно, — заключает Майки, отставляя чашку на тарелку. Внутри Санзу все ликует от похвалы: ему понравилось. И даже жажда с мигренью будто отступают, но, если он сейчас не примет, то станет намного хуже. Привет, ломка.       Доводить до такого себя не хотелось. Но разве можно такое контролировать? При Майки не хотелось принимать, поэтому он идёт в ванную, где спрятал заначку. Да, конечно, тот не один раз видел, что с ним происходит, но лишний раз подвергать Майки стрессу не хотелось. Вряд ли ему приятно общество наркомана.       Тайник у него находится в самом примитивном месте — под раковиной. Прятать особо не от кого, по большей части всем плевать. Разве что иногда Такеоми может раз в полгода проявить себя в роли заботливого старшего брата, выбрасывая его заначки и читая нотации, но Харучиё очень убедительно его посылает, с удовольствием надавливая на незажившую рану: «Боишься, что не доглядишь, как за Сенджу?». Жестоко, больно самому, но обида в сердце за смерть младшей сестры по-прежнему свежа. Конечно, не только Такеоми виноват, но так становится легче, когда можешь перекинуть тяжёлый груз на кого-то ещё.       Найдя желанный флакон с метом, Санзу ликует и сразу же проглатывает пару таблеток, запивая водой прямо из-под крана. Жажда страшно мучает с самого пробуждения.       Какое-то время он разглядывает своё измученное лицо в зеркало, отмечая, что выглядит намного дерьмовее, чем обычно. Кожа нездорово бледная, зрачки расширены настолько, что не увидеть бирюзовые радужки. По всей видимости, он в шаге от обморока. Это плохо.       Перед глазами начинает темнеть, в ушах стоит сильный звон, а сердце готово выскочить из груди прямо на холодный пол ванной. Не стоило принимать мет на голодный желудок и в целом обезвоженный организм. Санзу медленно сползает на пол, прежде чем упасть самому об мраморный край раковины. Такое себе зрелище предстанет перед Майки, если разобьёт голову.       Он изо всех сил старается не отключиться, лёжа на ледяном полу, но ему настолько хреново, что все вокруг начинает уплывать с его взора. Холодно. Страшно.       До него доносится чей-то голос.       Сенджу?       Кто-то нежно гладит его по голове.       Сенджу, ты?       — Прости меня, Сенджу…. — шепчет Санзу представшему образу. Неясный, нечёткий, но излучённый светом, силуэт до боли знакомый. Невольно наворачиваются слезы.       — Санзу, — голос становится чётче и приобретает уже отличительные нотки. — Санзу.       Он просыпается от звонкой пощёчина. Жмурясь от боли, он в непонимании уставляется на… Майки? Это Майки гладил его по голове? Вряд ли. Галлюцинации — дело не редкое.       — М-Майки? — он пытается приподняться, но чувствует, что силы в истощенном тельце совсем иссякли.       — Лежи, — приказывает Майки, опуская того обратно на диван. Стоп, диван? Если память ему не изменяет, то в последний раз он щекой приложен был к холодной кафельной плитке. Значит ли, что Майки перетащил сюда? Стыдно. Особенно оттого, что воспринял Майки за покойную младшую сестру. — Хватит получаса прийти в себя?       — И пяти минут достаточно, — поспешно отвечает Харучиё, уверенно взглянув на рядом сидящего парня. Ему кажется или Майки переоделся? В дорожную одежду. Опасения подкрадываются к измученному сознанию.       — Отвезёшь меня в аэропорт.       Вот и все. Снова они не увидятся хер-знает-сколько времени. Снова Санзу будет купаться в грязной крови, копаться в себе и пытаться заполнить образовавшуюся пустоту таблетками. Для правой руки он видит чертовски мало своего босса.       — Конечно, — подавив в себе все чувства, кивает он.       Может быть, Ран Хайтани и не такой плохой способ забыться? Подобных расставаний будет ещё не один и даже не десять раз.       Руки холодеют от мысли, что не увидит Майки ещё столько. Хочется обнять и не отпускать. Хочется умолять у колен, чтобы не уезжал. И необходимо решаться сейчас.       — Поехали, — по истечению пяти минут, Майки хочет подняться, но вдруг Харучиё хватает его за руку, заставляя сесть обратно. Сердце бешено стучит, когда Майки впивается в него своим темным взглядом. — Не сможешь вести машину?       Парень отрицательно качает головой. Сейчас или никогда. Ему так не хочется расставаться с ним, хоть и на неопределённый срок.       Кое-как привстаёт на локтях, по-прежнему не отпуская руку Майки, и наклоняется к нему, чтобы поцеловать. Санзу накрывает потрескавшиеся чужие губы и медленно пробует их. Выходит сухо, вяло, но по-своему нежно. До Майки не сразу доходит произошедшее, поэтому он не реагирует вообще. Харучиё наслаждается этими мгновениями, мысленно готовясь к худшему, и отрывается, ожидая реакции.       Да, он сам, черт возьми, не знает, зачем решился на это, между ними и так все было прекрасно, если подумать. Бывало временами они лежали вместе в молчаливых теплых объятиях, проводили время на крышах, катались по городу.       Да, не разговаривали практически, но им и не нужно вовсе. Между ними особая связь. И Санзу, кажется, сейчас все испортил.       Вот только Майки не бьёт его по лицу, не злится, не вытирает губы с отвращением. Просто смотрит безразлично, пробираясь своим пугающе черным взглядом прямо в душу, и его лицо абсолютно ничего не выражает.       Пользуясь отсутствием реакцией, Санзу решает довести своё безумство до конца: ему ужасно тянет к нему и более сдерживаться он не мог. Детская глупая мечта потихоньку превращается в реальность.       И не важно, что в детских грёзах Майки всегда целовал его так же страстно, как и когда проявлял себя в роли сильного лидера.       Харучиё страшно до чёртиков, боясь сделать что-то не так, но все же целует мокро, глубоко и очень чувственно. Лезет с языком, стараясь запомнить навсегда его вкус. Хочет прижаться к нему, но боится, что отпугнёт.       Майки же сидит, как безвольная кукла, позволяя творить с собой что угодно. Нет, не совсем так.       Майки разрешает. Майки наблюдает за всеми его действиями.       Желая доказать, что он способен подарить намного больше удовольствия, опускается на пол, оказываясь на коленях перед ним.       Спина жутко саднит от свежих ран, голова кружится, сердце бешено бьётся — несмотря на это все, Санзу уверенно разводит ноги Майки в стороны и позволяет себе рискнуть слегка задрать кофту Майки, чтобы припасть к напряжённому прессу губами. Затем скользит дорожкой поцелуев к паховой зоне и замечает ниже пупка пушок светлых волос. От этого его начинает трясти: только он доходил до такого, только он увидит то, что не позволено другим, только он.       И самое важное — Майки разрешает.       С едва скрываемым волнением, не сводя взгляда с лица Майки, он тянет резинку штанов и медленно проводит языком по ткани боксеров, чувствуя, что чужой член наполовину стоит. Боже… от стольких ощущений он готов снова упасть в обморок.       Прежде чем приступить к следующим действиям, Харучиё глядит на него из-под опущенных ресниц, как бы спрашивая разрешения. Еле заметный кивок срывает с него все тормоза.       Их связь только что стала на десяток оттенков темней, грязней и порочней.       Подумать только, что Майки, который, казалось бы, на памяти Санзу почти никогда не проявлял никакой сексуальный интерес, только что позволил ему отсосать. Это волнует, будоражит и пиздец как заводит. От переизбытка всего чего только можно, он уже готов кончить.       Дрожащими пальцами он высвобождает из боксеров член Майки и сглатывает образовавшиеся слюни, как только видит его. Пару раз ведёт ладонью по стволу, а после жадно скользит языком по уже возбуждённому органу.       Все время не сводит взгляда с Майки, который до сих пор не выдал никаких эмоций. Только глаза и без того черные-черные сверкнули чем-то будоражаще-опасным.       У него самого все горит от безумного желания, но важнее всего сейчас его король. Король, который сидит будто на троне, и свысока смотрит на него своим безучастным взглядом.       Теперь, когда член Майки полностью заполняет рот Санзу, их связь окончательно и бесповоротно превращается во что-то новое, по-настоящему тёмное и порочное. Теперь они связаны, и очень сильно.       Внезапно пальцы Майки хватаются за слегка влажные волосы Санзу, побуждая того взять поглубже; он давится слюнями, чувствуя, как тошнота подступает к горлу, но держится до последнего. Осознание того, что, вероятно, для Майки он единственный в этом аспекте, заставляет чувствовать себя особенным.       И, когда Майки откидывает голову назад, прикрывая глаза, от приближающегося оргазма, Санзу буквально кончает в штаны от прекрасного выражения его лица, но продолжает полностью брать в свой рот чужой член.       Пару резких толчков и Майки, зажмурившись, кончает ему в рот с тихим стоном. Со странным удовольствием Харучиё все проглатывает, облизывая остатки с губ.       На какое-то время в гостиной воцаряется тишина. Слышно лишь их тяжёлое дыхание. Честно, Санзу не знает, что чувствовать после всего, что произошло между ними. Его одолевает масса различных эмоций: начиная от стыда и заканчивая удовлетворением.       Первым приходит в себя Майки, который окидывает взглядом покрасневшего Санзу:       — И что ты хочешь?       — Останься, пожалуйста, — выдавливает он, накрывая чужую ладонь. Да, это его искреннее желание в данный момент, несмотря на одолевшие чувства.       Майки раздумывает над его словами, при этом абсолютно ничего не выражая, и, кажется, придя к чему-то, привычном тоном приказывает:       — Отнеси меня в ванну.       И хотя Санзу не совсем понимает, как теперь относиться к нему, к его единственной незапятнанной части поганой жизни, их связь, запачканная ещё и похотью, стала только сильнее.       И вообще. Как будто бы связь, запачканная убийствами и насилием, совершенно невинна.