Дзёрёгумо

      Сану прожил в человеческом облике несколько лет, принеся дому Кихато славу и деньги, а теперь какой-то паук желает забрать у него жизнь.       - Сынок? - матушка нервно теребит подол своего кимоно, - Кто был этот путник, и куда ты теперь собираешься, на ночь глядя?       - Я ухожу, мама, возможно вернусь, но если не приду через три дня, не вспоминай меня плохим словом, надеюсь, я был хорошим сыном.       Женщина молча роняет слёзы, вытирая сухой ладонью морщинистые щёки. Она целует сына напоследок и машет с порога дома совсем в другую сторону, чем он ушёл.       Дзёрёгумо не обманывал его, когда сказал, что он найдёт к нему путь по клёнам: едва заметная тропинка вьётся между деревьями, что багровой рекой текут по подножью Адзумы ко входу в пещеру. В темноте всё кажется серым, но не для бакэнэко, что сейчас видит даже лучше, чем при ярком солнце. Он видит как всю дорогу его незримо провожают юркие кицунэ, пытаясь уцепиться за один из его хвостов, что безразлично покачиваются над землёй. На территории дзёрёгумо скрывать нечего, и Сану расслабляется, позволяя себе выпустить когти и распушить усы, прижимая к голове белые уши, что улавливают каждый шорох живого леса. Он подходит ко входу в пещеру и брезгливо отпинывает в сторону череп, что когда-то принадлежал его отцу, точнее отцу человека, чьё тело он занял несколько лет назад.       - Ты пришёл... - дзёрёгумо сидит, скрестив перед собой ноги человеческие и паучьи за спиной, его алая юката распахнута на бледной груди, а по плечам струятся вишнёвые волосы. Из глубины пещеры пышет жаром, словно из печи.       - Словно у меня был выбор, - пожимает плечами Сану, утягивая хвосты под кимоно, чтобы вредные духи не спутали на них шерсть. У лесных дикарей никакого уважения к демонам, что живут среди людей.       - Иди ко мне... - дзёрёгумо распахивает объятия, улыбаясь всеми восемью глазами, что любуются в темноте тонким силуэтом, затянутым в зелёный шёлк. Сану видит в темноте, как на кончиках клыков поблёскивают капли яда.       - Не торопись, восьмилапый, - Сану медленно развязывает оби, - у моей жизни тоже есть цена.       - Цена твоей жизни - обещание твоего отца, - у дзёрёгумо даже руки дрожат от предвкушения того, что скоро он сможет вонзить клыки в эту белоснежную кожу, что виднеется в распахнутом вороте кимоно.       - Я пришёл сюда не как сын, чью жизнь я украл, а как бакэнэко, готовый подарить свою душу каменному сердцу горы. И моя душа, - он кладёт ладонь на голую кожу, где под хрупкими рёбрами бьётся человеческое сердце, - стоит дороже, чем чьё-то обещание.       - И во что мне обойдётся твоё тело, семихвостый? - дзёрёгумо поднимается на паучьих ногах, вышагивая под лунный свет к другому демону.       - Я живу больше пятиста лет и побывал во многих телах, проживая их жизни, даруя им то, что они получили бы с душами своих бывших хозяев. Я был старым и молодым, мужчиной и женщиной, и каждый из них получал то, что должен был. Я рожал десяток раз и десяток раз становился отцом, вот только этот юноша, - бакэнэко положил вторую ладонь на грудь, - никогда не мечтал стать отцом и мужем. Он искал утешения в объятиях других мужчин, но так и не нашёл его. Вероятно потому, что я его встретил и пожелал стать им, - бакэнэко скинул кимоно с плеч зелёным морем, стекающим по его рукам, представая нагишом перед замершим дзёрёгумо. - Посмотри, как он прекрасен, - он откинул голову назад, подставляя тело лунному свету, что бледными каплями мерцал на белоснежной коже, - разве ты не захотел бы стать таким? - его глаза, ставшие кошачьими, сверкнули золотым отсветом, - Разве не захотел бы обладать таким телом?       Дзёрегумо молча стоял напротив парня, купающегося в лунном свете, и смотрел. Смотрел и смотрел, думая о том, что когда он жил в женском облике, его постоянно пытались соблазнить мужчины, но он всегда соблазнял первым. Соблазнял, отравляя своими поцелуями, а затем плёл из их размякших тел серебряные нити, сдерживающие каменное сердце Адзумы. Он для того и стал юношей, чтобы никто больше не соблазнял его, разбивая сердце своей последующей смертью. Вся беда была в том, что Юта был до жути влюбчивым дзёрёгумо. Теперь же напротив него стоял прекрасный юноша, в чьём теле жил коварный бакэнэко, знающий, что такое человеческая любовь, которой он так страстно желал.       - Какова твоя цена? - повторил дзёрёгумо.       - Ночь любви, что так и не познал Сану, - бакэнэко плавно качал в воздухе семью трёхцветными хвостами, закручивая их кольцами, переплетая между собой, скользя по тонким ногам, поднимаясь по узким бёдрам к рёбрам, проступающим под бледной кожей, что казалось сияла в лунном свете, струящемся сквозь кленовый багрянец.       Юта медленно приблизился к Сану и заглянул восемью глазами в кошачьи глаза напротив, зрачки в которых были расширены до предела, отражая звёздное небо и глаза дзёрёгумо, что сияли в полумраке алым.       - Каково твоё истинное имя, бакэнэко?       - Чону...       - Так ты из дальних краёв? - Юта спрятал свои паучьи лапы, не желая повредить нежную кожу грубым хитином.       - Как твоё имя, дзёрёгумо? - белоснежные кошачьи уши чуть дёрнулись, боясь пропустить имя, что затерялось в шорохе листьев, подхваченных налетевшим ветром.       - Юта.       - Ют-та-а-а, - прошептал Чону, распробуя имя на языке, словно примеряя его к своим губам, - Забери мою душу в обмен на поцелуи.       Юта невесомо коснулся губами пухлых губ юноши, собирая пальцами ветер, заплутавший в белоснежных волосах бакэнэко. Чону приблизился чуть ближе, касаясь обнажённой грудью мягкого шёлка алой юкаты, пытаясь сильнее прижаться губами, скользнуть языком вдоль по горячему дыханию. Дзёрёгумо отстранился, упирая ладони в плечи, сияющие в лунном свете ярче заснеженных вершин Адзумы.       - Глупый кот, ты так торопишься умереть? - бакэнэко недоумевающе уставился в глаза напротив, - Ты ведь знаешь, что на моих клыках яд, а поцелуи смертельны?       Чону фыркнул и тихонько рассмеялся, рассыпая по камням вокруг хрустальные горошины смешинок.       - Я готов отдать одну из оставшихся у меня пяти жизней ради твоего поцелуя, Ют-та.       Дзёрёгумо потерял голову, целуя юношу требовательно, жадно, царапая его пухлые губы отравленными клыками, вырывая из-под рёбер стоны. Бакэнэко прильнул ещё крепче, скользя горячими ладонями по ледяной коже под алое кимоно, стягивая его в плеч, подставляя тело Юты под лунный свет.       - Ты так прекрасен, мой восьмилапый, - Чону иступлено гладил чужую грудь, покрывая лёгкими поцелуями шею дрожащего дзёрёгумо. Юта не привык к таким ласкам в теле мужчины, и каждое касание отзывалось покалываниями в кончиках пальцев, разбегаясь маленькими паучками по коже. Бакэнэко медленно опустился на колени, выцеловывая мокрую дорожку, ведущую туда, где он юрким язычком поймал прозрачную капельку, подрагивающую на самом кончике, - Как же ты прекрасен...       Дзёрёгумо чуть не задохнулся, впиваясь длинными пальцами в тонкие плечи бакэнэко, когда тот поймал его в плен пухлых губ, исцарапанных ядовитыми клыками. Не зря тот прожил более пятиста лет, умело исполняя сладострастный танец языка и губ на напряжённом стволе дзёрёгумо.       - Чону... Не останавливайся, - Юта, задерживая дыхание от испепеляющих ласок, сам немного краснел, словно на его лицо падал отсвет от листьев, целуемых ночным ветром.       Бакэнэко снял его пальцы со своих плеч, где алыми рубинами отпечатались ногти юноши, поднимая их к своей голове, к подрагивающим пушистым кошачьим ушам. Юта нежно погладил белый мех по краю ушек, что собирался на вершинках в маленькие кисточки. От этого аккуратного касания Чону низко простонал и принялся мурчать, заставляя Юту вцепиться в волосы бакэнэко.       - Ты не выкупишь свою жизнь, если сведёшь меня с ума...       - Ты слишком много болтаешь для того, чей рассудок грозится его покинуть, - Чону потянул чужие ладони вниз, заставляя дзёрёгумо сесть на землю укрытую алым и зелёным шёлком их кимоно.       Юта едва не опрокинулся на спину, но Чону удержал его, забираясь на колени. Он мягко ёрзал на ногах дзёрёгумо, оплетая их тела семью хвостами, прижимая к своему разгорячённому телу Юту, чья кожа даже сейчас оставалась холодной.       - Я никогда не был с мужчиной так... - он гладил его спину, то и дело натыкаясь на хвосты, что дёргались от каждого прикосновения к ним.       - Тогда упрись руками за спиной, я всё сам сделаю, - бакэнэко сплюнул на свою ладонь и завёл руку назад, поднимая все хвосты к небу разом.       Юта потрясено смотрел на юношу, что медленно опускался на него, впуская в себя. Никогда он бы не подумал, что это может быть так. Несмотря на всех тех мужчин, чьими душами было увито каменное сердце Адзумы, Юта оставался довольно невинным дзёрёгумо.       - Поцелуй меня, - тихо выдохнул в его губы бакэнэко, когда опустился до упора, - у меня осталось ещё четыре жизни и оно того стоит.       Юта поднял руки, привлекая Чону к себе в поцелуе, но не упал, потому как его лапы сами упёрлись в землю за спиной. Глаза бакэнэко расширились от испуга, и он пискнул в поцелуй, но Юта лишь глубже поцеловал его, закрывая собственные глаза, тая, словно первый снег, что покрывает северные склоны Адзумы в ноябре. Бакэнэко в его руках ощущался таким же тёплым и живым, как и каменное сердце горы, только дарил ему такое наслаждение, которого Юта не испытывал ни разу за все годы служения Адзуме. Чону начал двигаться, вырывая из дзёрёгумо низкие стоны, распугивающие притаившихся по кустам кицунэ. Любопытные лисицы смотрели на них своими чёрными глазками и боялись выдать себя, навлечь гнев хранителя сердца горы. Чону задвигался ещё чуть быстрее, приподнимаясь и опускаясь навстречу бёдрам Юты, что вскидывались каждый раз, когда бакэнэко пытался приподняться, словно не желали отпускать его ни на миг.       - Прошу тебя... Ют-та... Не жалей меня, можешь укусить прямо сейчас, - Чону дышал громко, рвано, словно воруя свежий горный воздух, что принадлежал Юте, как и всё вокруг на предгорье, как и сам Чону.       Юта поднял затуманенный взгляд и сглотнул горькую слюну. Он не хотел убивать и этого любовника, не хотел снова видеть, как человек, что пробрался под его хитиновый панцирь прямо в сердце, захлёбывается в белой пене, пусть парень в его руках и не был человеком.       - Нет, - Юта помотал головой, вцепляясь пальцами в бёдра Чону, пытаясь удержать его на месте, но юноша обвил его руки хвостами и поднял за запястья в воздух, продолжая прыгать на его бёдрах.       - Ты... должен... мир живёт, пока ты плетёшь паутину, - бакэнэко прижался губами к нему и задвигался ещё быстрее. Минус ещё одна жизнь семихвостого. Минус жизнь восьмилапого, чьё сердце вновь растрескалось от мысли о неминуемой кончине любимого. Юта крепче сжал узкие бёдра, отчаянно целуя исцарапанные губы, и с громким рыком излился, чувствуя как по его животу стекает жидкое тепло чужой страсти. Чону в его руках обмяк и он на минуту испугался, что это всё, конец, но юноша оторвал голову от его плеча и мягко улыбнулся кровоточащими губами.       - У меня осталось ещё две жизни и я дарю их тебе, мой Ют-та, - его имя отскочило от чужих губ, словно жемчужина.       Дзёрёгумо смотрел в чёрные зрачки, отражающие предрассветное небо, и чувствовал, что тонет, что готов отдать жизнь всего мира ради этих глаз.