За бортом!

Путь до дома неблизкий — час с небольшим. Пейзаж этой «вечной полупустыни» мало чем отличается от привычных маршрутов, и, если бы не сидящий рядом пацан, можно вообразить, что едешь из Харлинга от шлюх. Ну, или в Харлинг к шлюхам. О последнем гораздо приятнее фантазировать, потому что пацан, влезший в футболку и узкие джинсы с низкой посадкой пятнадцатилетки, кажется воплотившейся мечтой с премиум-аккаунтов порно, которую строго-настрого лапать запрещено. Вроде мажор взирает в приспущенное окно, но изредка, когда я переключаю с волны на волну в тщетной попытке найти нормальный трек, ощущаю этот осторожный, немного даже заинтересованный взгляд на себе. Один раз даже успеваю его словить, когда тянусь за салфетками из бардачка — проливаю кофе на футболку, слишком резко уходя вправо от ебанутого мотоциклиста. Удивительно, но чувствую себя, словно под реальными прожекторами, — раздетым. Хотя, казалось бы, с какого такого перепугу, и кто тут главный изначально. Все же я падок на смазливые рожи. Грешен по всем пунктам, отче. — А еще долго? — осторожно спрашивает он, поворачиваясь как раз в тот момент, когда радио заедает и устрашающе шипит. Сука, думаю я про себя, понимая, что пацан вблизи выглядит еще смазливее. На полном серьезе его вряд ли с бабой можно перепутать, особенно сейчас, когда он больше напоминает фермера с жухлыми кукурузными листьями на башке вместо волос, но и отрицать очевидное не в моих правилах. Красивый, пидорас. Жаль, конечно. Но, природа действительно любит равновесие: или Аполлон, или хороший человек. — Долго, — даю ему понять, чтобы не лез без особой надобности. Он все понимает, вновь отворачивается, наверняка, глубоко в душе оскорбленный такой холодностью к себе любимому, и прислоняется лбом к стеклу, поди, ждет озарения. Ну-ну. Всматривайся, хоть все глаза сожги на солнце, все равно ничего не вспомнишь. — А… давно мы вместе? — казалось бы, остается совсем немного, а его на попиздеть тянет. И голосок у него такой тонкий, бабский. Правда, взгляд плетью бьет от макушки до пяток. Что-то пацанское, кроме члена и жопы, в нем все-таки имеется. — Давненько. — Сколько? — Хм… — судорожно вспоминаю, что мы придумали в тот вечер с детьми. Чаще всего лжеца разоблачает или неопровержимая, неожиданно всплывшая правда, или собственная забывчивость. Хорошо, что я никогда и ничего не забываю. — Около пятнадцати? Нашей старшей пятнадцать, значит, около пятнадцати. — Сколько мне тогда лет? — удивляется он. — Тридцать четыре, — безбожно вру, ибо настоящему Эндрю Голду не больше двадцати девяти. Пацан морщится и, наконец, тяжко вздыхая, выдает: — Да? Почему я так молодо выгляжу… — откидывает козырек и пялится в проржавевшее по ободку зеркало. — Я думал, мне около двадцати семи… — Гены, — от мимолетного волнения скребу ногтями едва заметную щетину на подбородке. — Смотри, приехали. Дом. Милый, милый дом. Не вижу, но какой-то внутренней чуйкой понимаю, что глаза пацана расширяются в ужасе. Ну, это уже переходит границы. Наш дом, конечно, не резиденция Бейонсе или Кардашьянов и не центральный отель Хилтонов на Манхеттене, но и таких скорбных мин не заслуживает. Кое-где подкрасить, новый шифер положить, парочку перил обратно привинтить и глиняные горшки, разбросанные и втоптанные в землю после смерти жены, собрать — вуаля, замок для принцессы готов. — Дети! Встречайте! Эндрю вернулся! — кричу я, паркуясь рядом с гаражом-мастерской и не замечая, как мажора колотит до пляшущих пальцев. — Папа-папа-папа! — приглушенные визги сменяются детским топотом, больше похожим на слоновий, смешиваются с радостным собачьим лаем и скрипнувшей дверью с москитной сеткой. — Эндрю! Эндрю! Близнецы, показательно веселые, цапают его за обе руки и тянут вниз, уже мертвой хваткой впиваясь в волосы. — Больно! — хрипит он, но детей не бьет и даже не отталкивает, только запястья удерживает, чтоб ненароком на парик не пришлось копить. — Шон, Рон, вы оставите его лысым, — с усмешкой кидаю я, а сам захожу в дом, первым же делом направляясь к холодильнику за леденящим мозги пивом. Надо передохнуть, а то клокочущее чувство беспокойства внутри не уймется. — София! Ты дома? Ау! Эндрю вернулся! Несмотря на наш общий мозговой штурм несколькими днями раньше, мои отношения со старшей дочерью оставляют желать лучшего. Нет, она не убегает посреди ночи глотать таблетки и резвиться с первым попавшимся будущим покойником, но и всего происходящего в своей жизни не рассказывает. Я, конечно, не баба и вряд ли бы ей каким дельным советом помог насчет там всякого женского, но я уж точно не тупой и на свете живу раза в два дольше, чем она. Но она ж молчит, как партизан на допросе у фрицев. Я о новом бойфренде, который ее чуть ли не с младших классов окучивал, только через Чарли узнал и то случайно. Если бы она была моим единственным ребенком, и материала для сравнения у меня не было, я бы подумал, что она такая же, как и все. Но всякий раз когда я думаю о дочери, мне становится неспокойно. — Приехал? — слышу шепот сверху, поднимаю голову и натыкаюсь на взлохмаченную воронью голову с цветными прядями. — Это что за пиздец? — хмурюсь недовольно, но возвращать вырвавшееся поздно, поэтому придаю своему лицу самое лютое выражение, на которое способен. — Ты же сказал одеться, как проститутка, — София улыбается, выпрямляется, все еще стоя на лестнице, и колбасит уже не одного мажора, а меня вместе с ним: чулки до колена, юбка-воротник и обрезанный до пупка спортивный топик. Она и без того обладает свойством, заставляющим всех прохожих на нее оглядываться. Нежная кожа, русые волосы, кроткие, но призывно поблескивающие глаза, обещающие приобщение к каким-то таинствам, длинные ноги и широкие бедра — все приковывает взгляды, от которых с каждым годом сложнее отбиваться. — Когда я такое говорил?! — неверующе шепчу. — Снимай сейчас же! — Что? — смеется она, вертясь перед зеркалом в прихожей. — Хью признался, что мне идет. — Хью тебе под юбку залезть хочет, и если ты ему скажешь признаться в том, что он кровь человеческую в полнолуние пьет, он тебе поклянется на святом алтаре. Не, — отмахиваюсь я, понимая, что скользкая ледяная бутылка только чудом еще не разбилась в моих руках. — Переодевайся. Перебор, Софи. — Поздно, — скорее читаю по губам, чем слышу, потому что в следующее мгновение в коридор вваливаются повисшие на спине мажора близнецы. И хоть лицо ее озаряет светлая детская улыбка, голос у нее твердый, словно бычий кнут. — О, явился. Не каждый день видишь пятнадцатилетку, разодетую, как растленная Лолита из приходской воскресной школы, поэтому пацан предсказуемо замирает. Инстинкты срабатывают моментально, и я чуть не кидаюсь на него с кулаками, благо замираю в тот момент, когда мажор удивленно поворачивается ко мне, и наши глаза встречаются. — А… — он в полной беспомощности ищет поддержки в моем взгляде, и я решаю воспользоваться предоставленным шансом. — Это София, — бутылку в руке сжимаю покрепче. — Ничего не хочешь дочери сказать? — А… я… Софи? — близнецы, наконец, от него отклеиваются, а затем, вопя во всю глотку на своем ребяческом, исполнив собственную немаловажную роль, убегают во двор, и он остается с ней и желанием исчезнуть прочь один на один. Ну, не считая меня. — А тебе… сколько лет? — Пятнадцать. — А… эм… Она так всегда одевается? — спрашивает он уже у меня и шарит ладонями по джинсам в поиске карманов, но они слишком узкие, чтобы в них пролезла еще и чья-то рука. Жаль, значит, полапать задницу не получится. — Нет, — жму плечами я. — Вот я и говорю ей: переоденься. — Да, — мажор уже увереннее кивает, выпрямляется и даже складывает руки на груди в тщетной попытке защититься от происходящего кошмара. — Нельзя детям так одеваться. Согласен! Переодевайся... — Ты, — неожиданно жестко выдает София, страшно меняясь в лице. — Мне. Не. Отец. И хлопает дверью так, что я только в этот момент в себя прихожу, кидаясь следом. — Куда ты в таком виде собралась?! — К Хью! — рявкает она через плечо, а в глазах вижу смех. — Вернись сейчас же! — Пошел ты! Мажор рядом вздрагивает всем телом, пытается сделать шаг вперед, но я его останавливаю легким толчком в грудь. — Ты не вернешь ее? — ошарашено спрашивает он. — Ей же пятнадцать! Это нормально вообще так одеваться? Мне, конечно, память отшибло, но… — Затухни. Он смешно прикусывает нижнюю губу и хмурится. Выглядит очаровательно и даже немного кокетливо, и, будь мы в какой-нибудь другой ситуации, я бы счел это за флирт, но сейчас не до собственных животных фантазий. Трахаться я люблю, правда, не до такой степени, чтобы кидаться на гнид на полном серьезе. — Пошли, покажу все в доме, вдруг, что вспомнишь… А она... придет, когда нагуляется, — в последний раз оборачиваюсь во двор, чтобы увидеть, как София срезает путь по кукурузному полю бати Хьюго. Ну, не пропадет. Влезет в окно второго этажа по дереву, и будет сидеть у своего каблука в комнате до посинения.

***

Дом мы не покупали, он жене достался от какой-то дальней прабабки после долгой судебной тяжбы с другой наследницей, у которой уже была хата. Я тогда настоял, сказал, будем биться до последнего, так как обратно в трейлер не хотелось, особенно когда на подходе была София. Конечно, после выигрыша в зале суда подгадили нам основательно: перед тем как мы въехали, пришлось вызывать копов и профессиональную клининговую компанию, потому что какие-то нарики по чьей-то наводке — догадайтесь чьей! вот так сюрприз! — устроили в нем притон. Потом я сам и полы вскрывал, и крышу чинил, и лестницу переделывал, и обои всратые эти клеил. Ох, как же мы посрались с ней тогда из-за этих уебских обоев. Она аж от злости ящик с инструментами в окно выкинула, а я рулона два сжег на заднем дворе. Показательно так, словно шмотки бывших. — Это спальня Чарли и близнецов, у Софии отдельная комната, она единственная девочка, пришлось от гардеробной отказаться, — зачем-то поясняю подробнее, с улыбкой вспоминая, как я новый план чертил часа в два ночи, вымеряя каждый миллиметр, и пацан удивленно хлопает глазами. — Ты сам все делал? — Сам. — Круто… — Пустяк. Действительно пустяк. Ведь делал я это по собственной воле для самых драгоценных людей на планете. — А есть… наши, ну… фотки? И… я бы хотел… родителям звякнуть. Есть у тебя их телефон? Или, может, мой смартфон остался? Меня же без телефона и документов нашли? С каждым словом становится уверенней. Правду говорят, что породу просто так не скроешь. Привык, небось, всю жизнь командовать и руководить, отдавать четкие приказы, ибо четкий приказ — половина выполненного дела. — Смартфона у тебя нет. Разбил как раз перед своим заплывом. Ну… — опираюсь плечом о косяк спальни. — Еще… ты сирота, Энди. — В смысле? — В прямом. — Не понял. Это шутка? — улыбается — открыто, заразительно, беззащитно, но я только недовольно хмурюсь. — Сирот на свете что ли мало? — Да как такое вообще возможно… я гей… еще и сирота? И телефона у меня нет? — он настороженно оглядывается и, наконец, произносит то, что давно вертится в этой светлой головке, обдавая таким взглядом, словно срабатывает электрический забор. — Ты мне не врешь? Мы точно женаты? — Энди, я понимаю, — вскидываю ладонь вверх, — что ты память потерял. Но забыть то, что я тебя в притоне подобрал — это мощно. Действительно, ничего не помнишь? Физиономия напротив перекосилась в уже привычном для сегодняшнего утра ужасе. — В притоне? — Ага. Я ж тебя трахнул, а ты втюрился. Ну… и мне понравился. Решил тебя вызволить оттуда. Не помнишь? — ложь была максимально приближена к правде, потому что я действительно пересказываю чью-то историю, правда, пупсик, не нашу с тобой. — Ну, тебе-то память отшибло. А мне-то нет. Думал, в сказку с гейской радугой попал? Не, милый. Здесь остались только реднеки с дырявой крышей. Поэтому будь лапой, поживи пока на первом этаже, на диване. Тебе ж он нравился. А я пока отойду от шока. — От чего? — гнев сменяет удивление. В глазах его, сверкающих синих, будто бы искрятся вспышками провода. — От наших с тобой отношений. Ты же, сука… изменял мне. Как ВИЧ-то не подхватил? Бог, небось, миловал, — сам я в Иисуса нашего Христа не верю, но к слову порой отлично приходится, тем более жена моя, в отличие от многих религиозных фанатиков то тут, то там, Библию читала и в евангелиях разбиралась похлеще святого отца Пола, которого однажды и заткнула на воскресной службе. С тех пор мои отношения с церковью вообще испортились, а ее как-то сошли на нет. Даже в самые тяжелые моменты своей болезни она редко вспоминала про бога. Впрочем, ей было не до небес — мирские дела полностью занимали ее мысли. Когда у тебя на руках четверо детей, о собственном спасении не думаешь. — Я? ВИЧем?! Ты совсем охуел?! Так, первое правило дрессировки собаки: не бить и не калечить, наказывать лишь строгим голосом. — Это ты, по ходу, чет попутал. Ты живешь в моем доме, с моими детьми. Ни у одного твоего генетического материала нет. Захочу — лишу родительских прав и сошлю куда подальше, лишь бы глаза мои тебя не видели. Нихуя не делал всю жизнь, в жопу тебя все ебали и целовали, а теперь память потерял, решил, что и все тоже башкой поехали? Ты мне ноги, сука, лизать должен, чтобы я тебя не бросил, понял? Ау, блядь. Я понятно изъясняюсь? — Д… да. — Отлично, — задеваю его плечом, проходя мимо, к лестнице. — День в твоем распоряжении. Я уехал. А! — щелкаю пальцами. — Приготовь че пожевать на ужин и на утро. Дети завтра в школу идут, они не должны опаздывать. — Я не баба! — вскидывается он в последней, но не менее отчаянной попытке. — Не строй из себя гребаного сексиста. Ты за детей отвечал и ты на моем члене стонал. Так что сам решай, кто из нас кто в паре. Ну... плюс ты мне должен. Хорошенько, блядь, об этом подумай. Его лицо напоминает что-то среднее между ядерным грибом и улыбающейся своим непутевым туристам акулой: удивленное, готовое взорваться ревом банши и снести половину второго этажа. Для верности я задерживаю на пацане долгий, внимательный взгляд, не предвещающий в случае истерики ничего положительного, и он тушуется. Гаснет. Опускает голову в неожиданно привычном даже для такого незнакомца, как я, жесте и спрашивает: — Душ могу принять? — Ванна в твоем распоряжении, — отвечаю поспешно. Именно этот его несчастный вид, как ни странно, не заводит и чувство превосходства не подпитывает.

***

О Голдах я знаю мало и, когда о них рассказывал Софии, пока она фотошопила наши общие фотки, больше полагался на разносторонние сплетни из желтых газет. Впрочем, я быстро понял, что они из той самой породы богатеев, которые виноваты во всех мало-мальских бедах честного работящего человека, когда он, в свою очередь, во всех своих бедах винит или правительство, или Безоса, хотя ни правительство, ни сам Безос знать о нем не знают. А знают вот такие, как Голды, и пользуют, и пользуют, и пользуют, пока бедняга не умирает от отсутствия страховки в трижды перезаложенном доме. Их называют «старыми деньгами», поэтому отношение к ним может быть только подобострастное. Конечно, рациональный смысл в этом лизоблюдстве тоже присутствует: тот, кто сумел сколотить собственное состояние на Великой депрессии и не растерять его в «золотой век американской мечты», достоин хотя бы признания, если не уважения. Однако по моему скромному мнению, такие семейства от Аль Капоне отличает разве только более тесная дружба с властью. В жопу друг друга не ебут, но сосать — сосут. Поэтому угрызений совести испытывать я не собираюсь. От наваждения, больше похожего на беспокойство за ближнего своего — я, в конце концов, божьим законам, сам того не замечая, следую! — избавляюсь по пути в Харлинг. Жаль, не к шлюхам. Но все-таки, что может быть приятнее трат на себя любимого? Правильно! Получение легких, шальных денег. Со своими цацками пацан расставаться наверняка бы не захотел, поэтому сдаю их в ломбард тайно и в другом городе. За настоящий браслет от лягушатников, сет колец и цепочку дают невиданные три тысячи — больше, чем я ожидал, но меньше, чем они стоят на самом деле. Не спрашивают ни чеков, ни документов, выдают всю сумму наличкой и смотрят так, что желание приходить к ним за выкупом, а тем более болтать что-то лишнее сразу отпадает. Вором себя не чувствую, возвращаю все по долгам и забегаю в ближайшее отделение банка. Когда получаю квитанцию, долго стою на улице и разглядываю на бумажке каких-то четыре цифры, которые могли бы стать частью эпитафии: «Здесь покоится Грег Нортон, супруг, отец, бисексуал и тот, кто сдох в нищете из-за косаря баксов». Моя жизнь и жизнь моих детей оцениваются в сраные четыре цифры. Даже не в сотни тысяч, не в миллионы, чтобы я мог хотя бы войти в положение вещей в мире.

***

До сих пор помню, как Чарли пропал. Случилось это на второй месяц после смерти жены, когда я уже смог оклематься и вернуться к работе. Тогда я наивно полагал, что все идет спокойно, даже в глубине своей души радовался, мол, трагедия не подкосила нас настолько, чтобы мы вели себя, словно персонажи из фильмов: закатывали истерики, подолгу разговаривали с могильным камнем и орали друг на друга. Как оказалось, думал я неверно. Часть комнаты Чарли — он делится пространством с близнецами — остается до сих пор безликой, ничего не наводит на мысль, что здесь живет парень четырнадцати лет. Ни милых рисунков, ни плакатов, ни игрушек. Личность его, бунтарская и замкнутая, гораздо более ранимая, чем у сестры, не оставляет отпечатка. Если бы в тот момент София не брякнула, что Чарли собирался уехать в Оклахому к моим родителям, я бы даже никогда не догадался, куда он мог пропасть. Благо, я успел позвонить в полицию и взять билет туда-обратно на автобус до Далласа. В такие моменты башка обычно у родителя не варит, но я старался вести себя прежде всего, как мужчина, пусть и жены рядом не было. Конечно, Чарли нашелся быстро, даже быстрее, чем я ожидал. София тогда повисла на моей руке, причитала его отпустить, но я взорвался. Она скреблась в закрытую дверь спальни, молотила по ней кулаками и слышала все: сначала звуки ударов, а затем и крики. С ремнем я управлялся неумело, потому что никогда и никого до этого не порол, а собственное детство как-то позабылось. Удары поначалу были несмелыми, осторожными, но Чарли смотрел на меня спокойными холодными глазами и даже не заплакал, когда ремень мазнул по его ногам. Наверное, я обозлился. Прежде всего, на себя за то, что не уберег, потом на Чарли за дурость детскую, затем и вовсе на жену за то, что оставила меня одного. — Как тебе жить, решаю я! Понял?! Думаешь, там хорошо будет?! — Будет! — всхлипнул он тогда, да так несчастно, что я вмиг перестал его пороть. — Ты… ты… педик! И маму никогда не любил! — Ты идиот? — вырвалось у меня тогда. — А что я должен думать?! — Так не думаешь! А слушаешь других! Мы с твоей матерью больше десяти лет вместе! — И что?! — А то! Идиот малолетний! — Ва-а-а-а-а-а! — начал реветь он крокодиловыми слезами. Не скажу, что мы помирились, однако с тех пор Чарли никуда не пропадает, правда, в стороне от неприятностей все равно не держится: то с бандой какой-то якшается, то пиво втихомолку от меня лакает, то травкой от него несет — и это в четырнадцать. Благо, в школе кое-как еще учится, поэтому особых конфликтов у меня с ним не бывает. Дурость мальчишечья, перерастет. Но сегодня особенный день. День Грега Нортона, которому благоволит удача. Я возвращаюсь домой как раз в тот момент, когда Чарли штормит прямо на лестнице. Он чуть не сшибает пару горшков с фиалками и блюет во двор, пополам согнувшись. — Ого! — восклицаю я, на пальце прокручивая связку ключей. — Минералки принести? — Пошел… ты… Буэ! — Следи, как с отцом разговариваешь, — поднимаюсь по ступенькам и разворачиваю его к себе лицом. Весь зеленый. Принюхиваюсь — травка. Одной рукой удерживаю его в вертикальном положении, второй шарю по кожанке и джинсам. Опа! Я же говорю, сегодня мне фортуна сопутствует. — Накурился? Или нажрался? — М-м-м-м… — его ведет, и я не сдерживаюсь, трясу его за воротник. — Еб твою… — чуть не говорю «мать». — Чарли, в дом, живо. Ты под домашним арестом. Эту дрянь, — трясу пакетиком с маленькой плюхой, толкая сына в дом, — у кого взял? — Отстань, — стонет он, едва не запутываясь в собственных ногах, но вовремя хватается за крючки для вешалок. — М-м-м-м-м… воды! Хочу позлорадствовать, потому что на что-то помимо злых шуток меня тупо не хватает, как натыкаюсь взглядом на сидящего около телевизора в окружении близняшек пацана. Он удивленно хлопает глазами и натягивает сползшую с плеча футболку по шею. Неистово краснеет, хотя я даже еще не придумал, в какой позе его можно выебать, потому что выглядит он со взъерошенными после душа волосами просто охуенно. — Что с ним? — хмурится мажор и приподнимается с ковра. На нем короткие шорты и моя футболка, поэтому выглядит он по-домашнему мило или по-сексуальному невинно — кому, как нравится. — Обдолбался и нажрался, — пинаю легонько сына под зад, и Чарли не удерживается на ногах, падает вперед, чуть не расквасив себе нос, приземляется на четвереньки. — Может, скорую? Ну… эм… это же — Чарли? — Не, — отмахиваюсь. — Жрачка готова? — Ну… эм… тут… такое дело, проблема назрела, — он зачем-то помогает Чарли встать на ноги, пока я ищу в холодильнике минералку. — Я приготовил… макароны… но мне помогли Шон и Рон. — Неудивительно. — Вышло так себе… ощущение, что я никогда не готовил… а… ты покажешь наши совместные фотографии? Со свадьбы… например? Он едва держит Чарли, пока тот норовит вновь поцеловаться с полом. — Эй, пьянь, — хлопаю сына по щеке. — Пей, давай. И блюй во дворе. Завтра тебе просто пиздец. — Не слишком ли ты много ругаешься? — От тебя нахватался, — не остаюсь в долгу, и пацан смешно хмурит брови. — Ну, Чарли. Пошли спать? Шон! Рон! За мной! Я подхватываю ничего не соображающего сына на руки, понимая, что тот уже во власти вертящейся, словно калейдоскоп, реальности, и, не обращая внимания на чего-то ожидающий от меня взгляд Эндрю Голда, поднимаюсь за беснующимися близнецами наверх. А когда выключается свет, и я слышу, как неслышно матюкается мажор на первом этаже, пытаясь поудобнее устроиться на диване, разве только вторую мировую не заставшем, перед глазами почему-то появляются его ноги, обтянутые тонкой сеткой чулок. У меня никогда дилеммы дрочить или не дрочить не возникает. Надо — подрочу, неуместно — не дрочу. В этом деле важен контекст. Мне нравятся парни, похожие на баб, немного смазливые и златовласые. Потому что златовласой была моя жена, а с возрастом, как известно, типаж только укореняется. Мажор, как ни странно, подходит под все мои фантазии. Фигура у него мужская, крепкая, подтянутая, без особой талии, но с аппетитными прямыми ногами, узкими щиколотками и тугой дыркой. Дрочить просто на образ, а не на порно, тяжко, я не баба. Поэтому только сжимаю кулак крепче и сглатываю. Резко вверх, до звезд в глазах и яйцах, потом вниз с приглушенным стоном. Повторить. И еще раз. Хочется приказать кому-нибудь облизать и взять за щеку, но я сейчас не в Харлинге, а трахать пацана, сопящего в подушку, не собирался изначально. Секс без эмоций у меня уже есть, и там равноценный обмен: хорошая дырка равна хорошим деньгам. А когда трахаешься, заранее не обсудив условия, обычно попадаешь впросак. Плавали, знаем. Меня пацан привлекает больше, чем я его, поэтому риск развития раковой опухоли под называнием «чувства» с моей стороны так же выше. Тем более я к ним вообще не готов. Нет, полапать и пососаться — пожалуйста. Лишь бы не сорваться и не распечатать его зад. Только бы, блядь, не научить принимать член так же безупречно, как в моих собственных фантазиях. Проблем потом не оберусь. Спускаю в кулак и вытираю салфеткой. Ну, подрочили на светлый невинный образ уебка, можно и поспать.