За бортом!

Учитывая то, как я выгляжу и с каким добром меня выловили из залива, у меня создалось стойкое впечатление, будто бы мне повезло оказаться богачом. Знаете, этакая внутренняя уверенность. Чуйка. Предчувствие. Ведь возмущаться хуевому сервису и свинскому поведению персонала больницы по отношению к собственным пациентам, в частности ко мне лично (кто вообще додумался подавать на завтрак каши? Мы, блядь, в Англии что ли? Где, вашу мать, глазунья с беконом?), для меня так же естественно, как и дышать. Поэтому я бы пережил все, даже свою «голубизну» и десять младенцев на иждивении, я же богач, а деньги решают если не все, то очень многое. Нет, честно, я бы реально все пережил. Все, кроме нищеты. Что это не бедность «ой, куплю молоко по акции другого бренда, потому что мое любимое без скидки», а прям крайняя степень существования «белого мусора» с палатками и трейлерами, я понимаю еще по полуржавому пыльному пикапу, когда шлепаю босиком вслед за так называемым мужем. Прежде, чем открыть мне заевшую дверь, мужик оттягивает воротник кожаной куртки, и я замечаю алый след по ободку воротника его футболки — много работает на солнце, не бережет свою кожу, не имеет привычки следить за степенью ожогов. Типичный реднек. Приплыли. Не пойми откуда во мне поднимается волна негодования — почему именно я должен был оказаться тем самым бедняком с амнезией?! почему все не как в сериалах?! — но злить лютого мужика раза в два меня сильнее, предъявляя необоснованные претензии, я не желаю, инстинкт самосохранения работает на ура, спасибо. Неужели, мне действительно так опостылела эта жизнь, что я решил свести с ней счеты? Ну, конечно. Я-то красивый и молодой, застрял в этом штате свинопасов в браке с неотесанным «Джоном шесть пивных банок». Впрочем, вряд ли он пьет пиво. Тело у него литое, словно скульптура из камня, под футболкой перекатываются мышцы, на руках выступают фиолетовые жилы… Невольно смотрю на чужую ширинку и сглатываю. Судя по тому, как он себя держит, расклад в нашей паре ясен. Ну, хоть одна причина моего самовыпила ясна: когда ежедневно твой зад долбят битой, вряд ли захочешь жить дополнительные секунды. Но если перед тем, как подъехать к дому, я в своих суицидальных наклонностях все-таки немного сомневался, то, увидев этот сарай, уверенный ответ на вопрос «почему?» я нахожу моментально. Потрескавшаяся на фасаде краска, затянутые паутиной перила, разбросанные глиняные горшки — будто здесь коммуна бомжей живет, а не гейская пара. И если быдлятского греческого бога еще рядом с собой можно выдержать — чувства, секс, прошлое и бла-бла-бла, — то жизнь в таком месте оправдать ничем, кроме как желанием гнить в грязище, невозможно. Спасибо, что не трейлер, как говорится. Собственно, обстановка оказывает влияние не только на мою менталку, и без того удачно похеренную на дне залива. Что буйные близнецы, что шалавистого вида старшая девочка — все кажется мне вполне закономерным пиздецом. Грег, видимо, к этому привык, а когда привыкаешь, то всей жопы и не видно. Например, его возмущает ее наряд, но не до такой степени, чтобы броситься следом и надавать пиздюлей. Бить детей непедагогично, но иногда необходимо. В ванной — здравствуй, плесень. Я взглядом прослеживаю, как она вьется по швам плитки и буйным цветом, будто картина какого-то новомодного современного художника, распускается на потолке. Видимо, даже вода тут не очень, потому что рыжие разводы в раковине как бы намекают. Сначала радуюсь, что в стаканчике все-таки шесть зубных щеток, но я не знаю, какая моя, а близнецы слишком далеко, чтобы их докричаться. Приходится чистить зубы пальцем. Под прохладным душем, наконец, немного прихожу в состояние, близкое к дзену, и в сотый раз прокручиваю в голове наш последний разговор с Грегом. Ни о чем другом, кроме того, почему я ощущаю здесь себя чужим и несчастным, не думается. Однако странно, что сам Грег во мне столь ярого отторжения не вызывает. Дети кажутся мне далекими, словно случайные незнакомцы на улице, а вот он — наоборот… В груди всякий раз возникает странное томление, живот крутит, стоит ему подольше посмотреть на меня или задеть плечом. Неужели я так его люблю? Любил, вернее, ведь сейчас во мне и капли этого чувства не найти. Внутри лишь сплошная похоть, кричащая о том, что он просто охуенен в постели, да капля страха. Вновь вспоминаются и его бычья шея, и натянутые под футболкой мышцы, и выпирающая между ног бейсбольная бита. Он не раскачан, как многие мужики за тридцать, пытающиеся угробить собственные кости в клубе, но все равно отлично сложен. Работает, небось, руками, поэтому тут волей-неволей получится главный герой боевика. Интересно, как часто мы спим? Во мне мгновенно воспламеняется интерес, и я, намыливая себя единственным гелем для душа, как бы между делом просовываю ладонь между собственных ягодиц и тру пальцами поджавшуюся дырку. Странно… все не так, как я себе напридумывал. Чинно, благородно, нерастраханно. Подозрительно. Хотя, я же память потерял когда? А до этого, может, мы воздерживались. Однако Грег не выглядит, как мужчина, сдерживающий собственные желания, касающиеся постели. Думать об этом странно. Чувствую, как возбуждаюсь, и приказываю себе прекратить. Я память потерял, а первым моим желанием становится поскорее потрахаться. Что за бред вообще? Откуда такой нечеловеческий голод по сексу? — Ну! — из душа выхожу с вафельным ярко-красным полотенцем на голове да в первой попавшейся чистой футболке, явно не моей, и близнецы подозрительно замирают перед телевизором, глядя на меня с хитрым прищуром. — Мне сказали, что я готовлю. Что я обычно готовлю? — Пасту! — Пасту! Как-то слишком в унисон. Они и без того одинаковые, что просто пиздец. — И какую «пасту» я готовил? Я их только по родинке на щеке различаю: у одного справа, а у другого слева. Идентично-зеркальные близнецы, чтоб вас. — Вот! — подлетевший с маленькой табуреткой к шкафу, Шон демонстрирует мне огромный пакет, фунтов на одиннадцать, макарон пенне. — С подливкой! От слова «подливка» у меня машинально кривится рот. Что-то внутри, наверное, здравый смысл, кричит, что паста подразумевает под собой карбонару, ну, в крайнем случае, болоньезе, но точно не этот ужас, на который меня подбивают близнецы. Где же сельдерей, говяжий или свиной фарш, сырокопченный бекон и сливки, чтобы можно было залить соус в сковороду и на медленном огне довести до загустения? Так. Стоп. С какого я вообще такой гурман? — А подливка из чего? — сглатывая вмиг появившуюся слюну, хриплю. — Вот! Консервную банку из холодильника мне приносит Рон. — Мда… Вообще, междометье «мда» становится моим любимым на этот вечер и, как репей, пристает даже к близнецам: «мда» во второй раз — это когда все макароны слиплись и превратились в мяч для регби, «мда» в третий — это когда я порезался, вскрывая консервную банку, обрадовавшись, что она хотя бы не ржавая, «мда» в четвертый — уже во время еды, когда малыши осторожно пробуют получившуюся кашу. — Мда… Гадость. Пошли, посмотрим телевизор, — деловито заключает Шон, морщась с первой же ложки. — Не надо это предлагать папе. Он разозлится. — Ага! — как болванчик кивая, поддакивает Рон. — Он на Софию, знаешь, как орет? Аж стены шатаются! — Да-да! Он у нас вкусно любит поесть! — Он же работает! — Он у нас денежку зарабатывает! — А ты готовишь! И убираешь! — Но ты, наверное, забыл… — Так, остановились, — вскидываю ладонь вверх в надежде прекратить этот словесный понос. — Я понял. Получилась х… фигня. Завтра разберусь. Кстати… а вы не знаете, где наши общие фотографии? Со свадьбы или просто так? — Нет! — мотают головой близняшки и тянут меня к телевизору.

***

Правду говорят, что самое великое чудо Иисуса Христа заключается в том, что к тридцати трем годам у него было аж целых двенадцать верных друзей, потому что у меня, как оказалось, нет ни одного. Вернее, они есть, но все они приятели Грега и, видимо, особой ко мне любви и не чувствуют. Не то чтобы я напрашиваюсь на обожание и поклонение, но суровый взгляд его подельника, выглядевшего с утра, словно его всю ночь по асфальту мордой возили, выдержать трудновато. Хорошо, что ни София, ни Чарли этого не видят. Мне хватило и утренней с ними перепалки, когда она выхватила у меня из рук тосты с джемом и сыром, мгновенно, выверенными движениями разложила их по контейнерам и дополнила остальными снеками. Выглядела она при этом, как мечта растлителя: короткий топ, короткая юбка, выпирающие лямки лифчика. Я в каком-то только мне знакомом покорном жесте опускаю глаза в пол. Неужели, мы с Грегом мутузились каждый день, что смирение для меня так естественно? Хотя почему «мы»? Один удар этого кабана выбьет из меня всю дурь, мы ж не в фильмах-боевиках, где после десяти ударов по лицу у тебя течет кровь только из бровки, и то красиво обрамляя глаз. Не, вряд ли. Кости у меня целы, ребра тоже. Да и Грег, при всей своей подозрительности и агрессивности, на насильника никак не тянет. А может я и обманываться рад... — Я вернусь вечером, — кидает он на прощание и подходит слишком близко, отчего меня невольно передергивает. — Ну же, до-ро-гой. На прощание? Для подзарядки? Ноги ватными становятся не сразу, и пальцы в пляс пускаются не мгновенно, только когда пикап скрывается после выезда на шоссе, я трогаю себя за губы, в которые он меня поцеловал, и вспоминаю каркающий смех его приятеля. Отвращения в себе я так и не нахожу, значит, все взаправду? Впрочем, основательно подумать о чем-то серьезном не получается: еще ночью ко мне пришла идея-фикс о генеральной уборке, что я чуть не вскочил в пять утра, воодушевленный собственным порывом переделать эту дыру в подобие дома. Я не помню, чем отмывается ржавчина и отмывается ли она вообще, как правильно стирать вещи и где хранятся швабры, тряпки, порошки и прочие достижения легкой химической промышленности, но близнецы ходят за мной хвостиком и — удивительно! — помогают. Я должен, казалось бы, все это постепенно вспоминать, но ощущение такое, словно их наставления слышу впервые. И про стирку при тридцати градусах без отжима, чтобы ненароком ничего не село размера на два, и про мытье ванны с помощью какого-то концентрата, от которого рябит в глазах и голова кружится — все это необычно и ново. Зато работа по дому от ненужных мыслей избавляет и время на раз-два съедает. За ней я не успеваю ни пообедать, ни прошерстить все ящики в поисках хоть каких-то мало-мальски серьезных доказательств, потому что фотографии на стенах принадлежат только детям. Ни одной довольно улыбающейся рожи Грега, что уж про меня говорить. С одной стороны — подозрительно, с другой — все теперь на смартфонах. Ближе к вечеру прошу близнецов принести компьютер, но Шон отвечает, что ноутбук только у Софии. — Мне крышка, если я притронусь, — поясняет он. Я ему верю. Эта девчонка на меня сегодня так зыркнула, что я сам готов был с Сатаной побыстрее встретиться, лишь бы с ней лишнюю секунду рядом не стоять. В ней совершенно не угадывались черты Грега, хоть остальные трое были словно его маленькие копии во множественном экземпляре. Неужели так похожа на суррогатную мать? Не приемные же они, в конце концов. Кто рожал тогда? Подруга-лесбиянка? Такое часто, насколько позволяет мне вспомнить моя искалеченная память, происходит в гомосексуальных семьях: рожают друг от друга и дружат всю жизнь. В лоб уточнять такие детали у детей нельзя, а Грег… Я смотрю на часы. Полшестого, а дома, кроме меня, близнецов и двух блохастых собак, никого так и нет. Неужели я жил в этом аду столько лет? Все-таки моя неудачная попытка самоубийства, какой бы спонтанной она ни была, неудивительна. Я вздыхаю и залипаю на пузырях кипящих макарон. Сегодня они удивительным образом не слипаются, так как я постоянно помешиваю деревянной ложкой, поэтому мы — я, Рон и Шон — ждем, что паста получится приятной хотя бы на глаз. За вкус брать ответственности не собираюсь.

***

— Вы б его видели! — ржет до слюней Фред. — Такая цаца, я б сам вдул! — Фу, — кривится Мегги у барной стойки и мгновенно теряет к нашему разговору всякий интерес. — А чего? Дырка в жопе у всех одна… Как на зоне трахаться — так не гомик. Как тут по большой любви засадить — так первый пидор на целый округ. — Господь не зря создал для Адама Еву, а не еще одного Адама, — парирует она и натирает и без того блестящий бокал для пива. — Че ты тогда с нами общаешься, а, Мегги? — я почти успеваю схватить ее за шнурок от передника, но она юркая и прожженная, не зря всю жизнь с шестнадцати в этом баре пашет, уворачивается так же быстро, как и своим языком сплетни разносит. — Ты женат был! Какой же ты голубой! А эти… — она отмахивается и закатывает глаза. — Им только жопу мужскую покажи, их блевать потянет. Они даже поцелуи-то в сериалах гомосятские вытерпеть не могут, а тут самому надо... Фред неистово краснеет и начинает пыхтеть: — Это патаму шта в сериалах не такие пидоры! А этот мож в моем вкусе! — Поаккуратней, — беззлобно предупреждаю я, облокачиваясь о стойку локтями и лениво обводя полупустой танцпол. Ни одной смазливой рожи разной степени пубертатности. — Это мой парень. — Так я ж комплимент… — Завались, — толкает его в плечо Мегги и все-таки не выдерживает, мечтательно подпирая обеими ладошками подборок, спрашивает. — А он правда красивый? Унять ее любопытство сложно и хочется послать нахуй такую назойливость, потому что с момента, как мы пришли в бар, разговоры то и дело крутятся вокруг Эндрю Голда, но Мегги лучшая подружка моей почившей достопочтенной супруги, а мне самому, как надоедливая младшая сестра — словом, близкий человек, обижать которого не хочется. — Красивый. На нее похож. — А-а-а-а, — довольно тянет Фред. — То-то я думаю, че такое знакомое! — А у нас Грег вообще на светленьких падок. У тебя этот… кинк? — Слова-то какие в нашем штате Техас… Ки-и-и-и-нк. Есть еще: фет-и-и-и-и-иш, — издевательски тяну я, усмехаясь. — Смотри-ка, как бы за демократов не проголосовать в этих выборах. Откуда лексикон? Порно пересмотрели? — А все геи помешаны на сексе? — Мегги словно меня не слышит. Давно с ней не виделись, видимо, вопросы поднакопились. — Ага, трахаются, как кролики, каждую секунду. — Я слышала, — заговорщицки шепчет она с таким хитрым прищуром, что мне самому даже интересно становится, — что они прям любят большой член. Грег? Я права? — Никто на мой размер не жалуется. Но не в нем дело… — думаю о том, чтобы остановиться, но мысль не дает покоя. — Если ты человек, важно все. Главное, чтоб вставляло. — Умещалось, то есть? — хохочет Фред, и мне остается только закатить глаза. Понимаю, что какого-то серьезного диалога сегодня не выйдет, поэтому кидаю на стойку пять баксов и киваю друзьям: — Я пошел. Уже почти десять. Сзади слышу только полупьяное улюлюканье Фреда и недовольное шипение Мегги о том, как мало я провожу с ними вечеров. Что тут скажешь? Ничего. Когда подъезжаю к дому, приходит сообщение от Софии, чтобы я поторапливался, потому что пацан шарится в моей спальне в тщетной попытке отыскать хоть какие-то доказательства нашей совместной жизни. Тщетной, потому что за день до приезда этого королевского величества мы с ней и Чарли отскоблили весь дом от любых упоминаний моей жены. Если что и осталось — легенда придумается быстро. Столько мифов на выбор: сестра, суррогатная мать, давняя подруга детства… Глушу мотор и, стуча каблуками кожаных сапог, поднимаюсь по лестнице, чтобы точно слышал и не шарахался козой по углам. Дом встречает меня бардаком, даже еще большим, чем обычно. — Это Эндрю! — возмущается развалившийся на диване под «Сверхъестественное» Чарли. — Я тут ни при чем! Не смотри на меня так! — А где он? — кручу на пальце кольцо ключей. — Наверху. Шон и Рон уже по кроватям. София домашку делает. — А ты? — А я уже сделал. Делаю вид, что поверил. В конце концов, я же реалист. Отправить обоих детей в колледж я не смогу, мне тупо не хватит денег, даже если заложу все то, что у меня есть, и распродам себя на органы, плюс у Софии шансов больше. Во-первых, она девочка, а девочки чаще попадают в колледжи, во-вторых, она априори умнее и дисциплинированнее Чарли. Будет первой из Нортонов, кто получит высшее образование. Может потом переедет куда-нибудь в большой город, получит престижную работу в офисе, найдет себе хлюпика-каблука и будет жить припеваючи. Нас бы не забыла, но ради счастья дочери, ради ее собственного комфорта, я готов держать дистанцию. Рядом со мной все равно останется Чарли, куда ж он из этой дыры денется? Только в еще большую клоаку, но от этого я его уберегу. Нехер, блядь, со всякой швалью якшаться. Надо выделить время на решение этого вопроса и разобраться с кучкой малолеток, возомнивших себя Тони Монтанами. — Ну-с, — ни громкий хлопок дверью, ни мой топот по лестнице не заставил пацана отлипнуть от кучи коробок, разбросанных по моей спальне. — Че за бардак? — О! Привет… — он сидит на полу в той самой моей футболке и длинных черных спортивных штанах. — Я… просто прибирался. — Чет не похоже. — Ну… я… дело, — тут он глубоко вздыхает, видимо, собираясь с силами, — вот в чем. Я не нашел ни одной нашей общей фотографии. У нас они есть? — Так ты же их сжег в прошлом месяце. Ну, не их… Это громко сказано. Нашу общую фотку. На холодильнике висела. Не помнишь? Пацан так тушуется, что просто открывает рот, а я думаю лишь о том, что мне бы понравилось то, как он мог бы отсосать. Почувствовать узкую глотку, увидеть раскрасневшееся лицо и непролитые слезы на длинных ресницах, нет, не от жгучей боли. Я боль на грани, случку и долбежку в мясо не люблю, если они не по обоюдному согласию. Наверное, слишком долго и слишком странно пялюсь на него, поэтому Голд вздрагивает всем телом, сжимает кое-как бедра, совершенно по-девчачьи, стоя уже на коленях, и в голове мелькает осознание, что я не трахался уже полторы недели. Не то чтобы я от секса завишу, но мне он нравится. Даже не так: я люблю трахаться, люблю доставлять удовольствие и долбиться в отчаянно дрожащую дырку, требующую члена. Кто-то может сказать, что я этим заменяю отсутствие в своей жизни хоть каких-то мало-мальски значимых отношений, однако мне все равно. Если нет того, кого можно любить, должен быть тот, кого можно поебывать. — Понял… — обреченно вздыхает пацан и поднимается так резко, что штаны, которые ему явно велики, потому что это мои старые тряпки, почти спадают, но он ловит их в последний момент руками и натягивает обратно, аж до грудной клетки, подвязывая шнурки. — Ну… Извини. Я завтра все приберу. Я генеральную уборку устроил… Выгибаю в недоумении бровь. Я ему, конечно, прибраться велел, но он слишком буквально воспринял мой приказ. — Ну… — он подходит ближе, и от него несет кокосом. — Ты чем надушился? — перебиваю. — А, это гель для душа. Не тот взял сегодня… Этот Софии. Ну? Спокойной ночи? — Голд нервно улыбается и машет руками, словно взлететь пытается. — Все вроде бы спят… Ну, Чарли там «Сверхъестественное» смотрит… Я пойду? Спокойной ночи? Не знаю почему, но хочется попробовать его на вкус. В этом плане я себя ограничивать не привык, наверное, сказались годы поездок в Харлинг к шлюхам. Притягиваю к себе, моментально оцепеневшего, и целую в губы. Вернее, целюсь в них, но Голда передергивает, и я проезжаюсь по скуле. Ничего, и не таких нагибали. Когда пацан начинает стонать в рот и отвечать на торопливые поцелуи, млея под моими руками, в комнате будто бы становится жарче, а комок нервов, туго скрученный где-то у горла, исчезает, словно его и не было. Остаемся только мы: я, да пацан. Где-то на краю сознания мелькает: ах, да, он же ни разу не ебанный. Надо с ним поаккуратнее. И вообще лучше до этого дела не доводить. Может научить сосать, тогда совместно проведенное время будет интереснее? Запоздало, примерно в тот момент, когда утягиваю возбужденного пацана за собой к постели, надавливая на плечи и заставляя опуститься передо мной на колени, понимаю, что торгуюсь с самим собой. Сначала — нет, это сексуальное преступление, до пятнадцати лет в тюряге; потом — ну, что ему с минета будет; а затем? Я его задницу распечатаю что ли? Еще чего не хватало. Конечно, сегодня я останавливаться на полпути не собираюсь, но это в первый и последний раз. В конце концов он мне с первого взгляда приглянулся, и таких я еще не ебал, хотя всегда хотелось. Я много шансов в своей жизни упустил, всех и не упомнишь, но этот просирать не собираюсь. — Ну? — спрашиваю я, пальцами одной руки оглаживая впалые щеки и убирая с высокого лба пряди светлых волос. Как же я люблю блондинок. — Отсосешь? — и поспешно добавляю, видя вспыхнувший на мгновение страх в его глазах. — В знак перемирия? — Мы… всегда так миримся? — Частенько. Внутренне я готов к отказу. Это нормально. Когда не хочешь, трахаться не стоит. Это только в пореве удовольствие получают и на члене с поросячьим визгом кончают, в жизни приходится таких скручивать в три погибели и рвать им очко в кровь. Только вместе с развороченной задницей тебе достанется собственный горящий адским пламенем член. Не по своему опыту сужу — я ж на свете столько лет прожил, видел, что бывает. — Эм… ну… ладно? — неожиданно соглашается Голд и смотрит чересчур преданно, снизу вверх. — Укусишь — зубы выбью, уяснил? Он цокает языком, словно я самую большую чушь в его жизни ляпнул: — Не укушу, я ж не идиот. — Кто тебя знает. Ты ж так легко согласился. Все вспомнил? — усмехаюсь я сипло, обеими руками упираясь в матрас, расставляю ноги шире. — Чего сидим, кого ждем? Давай. Пацан глубоко вздыхает, прикрывая веки, и тянется дрожащими пальцами к моей ширинке. На лице такая решимость, словно он в добровольцы на флот записывается. — Еб твою мать, ты что, порно-актер? — Давно таких комплиментов не слышал, благодарю искренне и от всей моей техасской души. — Что это, блядь, за член? — не унимается пацан, сжимая кулак у основания. — Ты обрезан? Почему? — Про гигиену слышал, умник? И это он еще не встал, — довольно скалюсь в предвкушении. Становится веселее, ведь я давно не болтал с теми, с кем трахался. Пальцами левой руки тянусь к его лицу, подушечками очерчиваю блядские, блестящие от слюны губы и ныряю ими в рот, задевая немного острые, словно у собаки, клыки. — Если не хочешь, так и скажи. — Нет, я хочу! — удивляется самому себе пацан и тут же краснеет, неумело водя рукой вверх-вниз. — Я… — Хватит пиздеть. Возьми в рот уже, ей богу, или вали спать. Пацан стреляет боеголовками ядерных ракет из-под длинных, почти девчачьих ресниц, и смешно хмурится, потому что в данной ситуации невозможно воспринимать его серьезно. Мой член не идеальный, конечно, но не такой, чтобы в рот брать его было кому-то противно. Конечно, может кому-то противно и будет, но они изначально не могут оказаться передо мной на коленях с тычущейся в губы мокрой головкой. — Ты в душе был? — неожиданно спрашивает Голд, аккуратно облизывая кончиком языка уздечку, будто горячий чай пробуя, и пытаясь не забывать дрочить. — Был. На работе сходил. — Если я отсосу… — набирается храбрости. — Можно я не буду спать на диване? — Так это же полезно для твоей спины. Ложь находится мгновенно, но он опасливо прищуривается: — Вот и проверю. — Соси давай, а не пизди. Поспишь сегодня здесь, так и быть. Трахаться хочется, что аж пиздец. Член встает колом даже от такого неумехи, вот что значит воздержание при сильной половой конституции. Кому-то достаточно и пару раз в месяц, для меня же это пытка. С бывшей женой-то мы сходились даже в постели, а тут аж интересно, пацан фригидное бревно или сосать будет все-таки с огоньком? — Открой рот, — командую я, и Голд подчиняется. Давлю пальцами на нижние резцы. — Вот так, верно… Спрячь зубы и расслабь челюсть, иначе не войдет. Наверное, пацан был не готов, а я как-то не предупредил. С одной стороны каждое свое движение озвучивать — настрой убивать, с другой, да, жалко целочку. — Блядь, — выдыхаю я со стоном, чувствуя наконец чужой горячий рот, и тяну на себя его голову другой рукой. Я люблю жесткий трах. Понежничать изредка можно, но настроения на сегодня никакого, поэтому крепко фиксирую его голову за затылок с подбородком и натягиваю до основания, чувствуя узость чужой глотки. Пацан давится с непривычки, но сомкнуть зубы не может, задыхается, цепляется в мои колени и норовит сняться с члена. Когда слюна начинает течь по кромке трусов и яйцам, позволяю отстраниться на мгновение и прийти в себя. Его не рвет, неужто мне так повезло? Привожу его в чувство хлесткой, но не сильной пощечиной, ибо могу одним ударом переломить ему скулу, и тяну вновь на себя: — Продолжаем. — П-п… М! Член вгоняю так глубоко, что чувствую, как его чуть не выворачивает на изнанку. Приподнимаюсь с постели, чтобы удобнее было трахать, и пацан в отчаянной попытке все это прекратить хватается за мои джинсы, рвет их вниз и тут же цепляется за голые бедра и едва спущенные трусы. Ощущение чужих теплых ладоней на коже сносит крышу, и я начинаю долбить его рот с новой силой, проезжаясь по обеим щекам и тычась в горло головкой. Голд о чем-то ноет, но слышать, а тем более вникать в его скулеж не хочется. Иногда такое со мной бывает: во время секса, особенно долгожданного, отключается сознание, и тело подо мной, или надо мной, или даже то, что рядом, для меня значит не больше игрушки для мастурбации. Чувств ведь к моим шлюхам у меня нет. — Проглотишь? — продолжая толкаться в него, удерживаю светлую голову обеими ладонями и, чувствуя редкие горячие слезы, сглатываю хриплый стон. Пацан ничего не отвечает, только сильнее впивается своими когтями в бедра. Ну, молчание — знак согласия. Жмурится, когда спускаю в его рот. Жмурится, хлопает ресницами, а через секунду, когда я выскальзываю из него, оседая обратно на постель, заходится в кашле. — Проглотил? — Ты… долбоеб! — Голда аж пополам скручивает. Кто бы на нас со стороны посмотрел, подумал бы, что он мне челом тут бьет, словно раб какой. — Я же сказал прекратить! — Не слышал, — пожимаю плечами я и достаю из прикроватной тумбочки салфетки. — Ага! — он сплевывает и бьет по руке, стоит мне протянуть ему коробку. — Не буду я здесь спать, блядь! И не подходи ко мне! Урод, блядь! Я-то думал... Ну ты и мудачье! Вопреки ожиданиям, дверь за ним яростно не хлопает, и штукатурка не осыпается на пол. В конце концов, сейчас полдвенадцатого и все, кроме нас, спят. Я удивленно пялюсь в темный коридор, слышу, как он шуршит одеялом, как скрипит диван, и как яростно он ворочается с одного бока на другой, не в силах заснуть. Надо же, даже рот не прополоскал. С одной стороны, никогда бы не подумал, что Эндрю Голд может думать о ком-то, кроме себя. С другой же, что я о нем знаю, кроме того, что этот избалованный папкин хер — пидор во всех смыслах этого слова.