За бортом!

Казалось бы, ночь была из тех, что вовек не забудутся. Но вслед ей все равно приходит день, насквозь забитый заботами и работой, и с первых же минут мне некогда думать ни о чем вчерашнем — ни о пацане, ни об умершей жене, ни о шлюхах из Харлинга. Однако что-то эта ночь все-таки меняет. Теперь Голд обходит меня по касательной: наедине не остается, в девять вечера исправно и вполне талантливо имитирует труп на диване с выключенным светом, по утрам варит кофе в противоположном углу, а сейчас, спустя почти неделю, и вовсе выходит на веранду, воздухом, блядь, подышать. С одной стороны, свою основную функцию в виде бесплатной гувернантки он выполняет на «отлично», и я экономлю почти сотку баксов в месяц. С другой, показательное игнорирование начинает бесить, а его надменно-покровительственный тон богача, приказывающий мне купить ему новый смартфон с новыми тряпками и отвезти в банк начинают подбешивать до тремора в руках. Ничего из этого я, безусловно, не делаю, и он вместо того, чтобы устроить скандал, как настоящий мужик, или ядом плюется, или молча бесится, будто баба. Но если в реальности пацан меня сторонится, то в моих снах с его настойчивостью и умелостью может посоперничать любая шлюха из Харлинга. Там как бы и мертвый кончит, и у женщины встанет. Я такие, блядь, себе сценарии, оказывается, могу придумать, впору на телевидении работать. Кем только Голд у меня ни был: бабой, как бы смешно это ни звучало, мальчишкой, которого так и хочется разложить на задней парте (тут, я, правда, с совращением опоздал лет так на пятнадцать), парнем из бара, братом друга, мужем подруги жены, случайным попутчиком, игривым заказчиком. В каких только позах я его не ебал, и какие поверхности я его прекрасной задницей не полировал. Остается одна надежда, что в жизни он не может так же, как во снах. Потому что если может — я буду чертовски зол, ибо Эндрю Голда от участи быть выебанным мною спасает теперь только мое собственное убеждение, что ебать девственников не есть лучшая затея. К тому же, сны мне снятся не каждый день, и в коротких перерывах между насущным вопросом потрахаться или нет, можно заняться насущными делами, от которых, как минимум, есть польза, например, в виде выполненных заказов, довольных клиентов и кучи денег. Про кучу, естественно, фигура речи. Так, объедки для больничных счетов и залогов по дому — после всех выплат остается лишь двадцать-тридцать баксов на неделю, не учитывая бензин. А Голд только и рад свой хвост распетушить и заклевать как бы между делом. Сначала я даже умиляюсь этим попыткам меня пилить — пацан окончательно поверил в себя и в свое место в этом доме, решив, что имеет право голоса. Ну-ну. Будь рабство узаконено, он бы у меня на цепи в будке сидел, с пола жрал. Или с рук… С рук мне нравится больше. В конце концов, рот у него умелый, в него волшебным образом даже весь мой член поместился, а язык юркий, реально, как говорится, без костей, может и… — Пап! — дергаюсь от резкого окрика и мотаю головой, прогоняя туманные картинки отсасывающего Голда. Я снова ни с кем не был целых полторы недели, еще немного и даже дорогу в Харлинг забуду. — Чего пугаешь? — спрашиваю мрачно. — Ты вообще слышал, что я тебе говорила? Хлопаю удивленно глазами и оглядываю Софию с головы до пяток. Выглядит она безусловно взглядо-приковывающе. — А не перебор? — Так все ходят, — парирует она, поправляя лямки кофточки. — Ага, все шлюхи, — ржет гиеной рядом Чарли, но острый взгляд сестры, пущенный из-под накладных ресниц, срабатывает лучше электрошокера. — Пап? — вмиг потеряв интерес к притихшему брату, София уже впивается в меня обеими руками. На ногтях — маникюр такой, что боюсь спрашивать, как она жопу-то ими подтирает. — Ты слышал, что я тебе говорила? — Нет… — коротко вздыхаю я, оглядываясь в поиске пацана. Его светлая макушка мелькает в окне, и я тут же расслабляюсь. Так, блядь, что за сопли начались? — А что? — Папа, блин! Я тебе говорю: у меня постановка театральная в пятницу следующую. Слышишь? Повтори! — Постановка театральная в пятницу следующую. — Во сколько? — Вечером? — Во сколько? — повторят она нетерпеливо. — Да… Понятия не имею. — В шесть! — с отчаянием топает ножкой. — Повтори! — В следующую пятницу в шесть вечера в школьном зале, верно? — Да! И Шона с Роном возьми. И Эндрю… если захочет. А лучше, — она наклоняется поближе, — не бери. Раскроют… Но близнецы хотели, их возьмешь обязательно, ясно?! — Ясно-ясно, Иисус Христос, что за агрессия? — я шутливо прикрываю себя руками, и София, видимо оттаяв, также шутливо бьет меня по плечу. — Я пошла. Чарли! — командует она. — За мной! Чарли хоть и не собака, но реакция у него поистине охотничья. Так бы меня лучше слушался, а не эту малолетку. Родной дочери в воспитании младших проигрываю. — Эндрю — пока! Еще и момент их с мажором обоюдного сближения пропустил. Отец года. Хорошо, хоть в десна не целуются, а изображают высший свет Нью-Йорка. — Пока-пока, — слышу его голос. Наши взгляды с пацаном пересекаются как раз в тот момент, когда он заходит в дом, и я с запозданием понимаю, что меня решили переглядеть. Настроение у меня хорошее, но усталость большая, боюсь проиграть. Если б меня посадить за стол и заставить, пока не забыл, записать подряд все, что делал на этой неделе, не хватит и самой толстой общей тетради. — Чего пялишься? — он не выдерживает первым, и я выдыхаю, внутренне ликуя. Это ж будет наш первый разговор за пару дней. Блядь, а с чего мне вообще так радостно-то? — Любуюсь, — решаю не врать. Его красивая морда кривится в недовольстве. — Оденься, — фыркает он наконец милостиво. — Возбуждаю? — Бесишь. — А мне кажется, — осторожно ставлю рядом с раковиной недопитый кофе, подхожу, пружиня на носках, будто хищник перед прыжком, — что возбуждаю. И это взаимно, черт подери. Мне не семнадцать, но рядом с ним меня ведет. В Голде меня странным образом возбуждает абсолютно все. И лицо, без изъянов и прыщей, сколько бы он ни жрал на ночь и какую бы дрянь в виде газировки по утрам в себя ни заливал. И запах тела, то с едва заметной сладковато-приторной ноткой кокоса, то свежий, морозно-персиковый. И ноги, эти бесконечные сантиметры невъебенной древнегреческой красоты, прекрасно смотрящиеся на моих плечах, с узкими щиколотками, аккуратными пальцами и мягкими розовыми пятками. И даже говнистый характер, который он порой мне демонстрирует, пытаясь заставить плясать под собственную дудку. Нет, брат. Не на того напал. Но больше всего меня возбуждает то, что он в моей власти. Захочу — схвачу за шею одной рукой, притяну к себе и вылижу непокорный, скривившийся в отвращении рот. Захочу — на колени поставлю и рукой голову придавлю, втрахивая в доски. Захочу — на помойку отправлю. Захочу — … — Отошел. И все же Голд не баба и не сопливый маменькин сынок. Люблю таких еще больше, чем покорных шлюх из Харлинга, готовых на все в рамках закона. Как известно, вне рамок уже другие расценки, а у меня таких денег отродясь не водилось. Да и бред это — переплачивать за криминал. Когда не удовлетворяет обычное, значит беды с башкой. — Ты глухой? — не своим голосом спрашивает пацан и неистово краснеет. — Чего петушишься? Я же извинялся... М? Иди сюда, — замечаю, любуясь длинными ресницами, едва заметные веснушки на лбу, тянусь к ним губами, как слышу уверенный детский шепот: — Целуются! Тс-с-с.

***

— Ну, брат, поздравляю? — С чем? — Как — с чем? Натрахался-таки? Морда треснет! Мы с Фредом обмениваемся многозначительными взглядами: он играет бровями и изображает с воздухом слюнявые поцелуи, я в полной уверенности его безнадежности закатываю глаза. Он прекрасно знал, как я выгляжу после хорошего секса, и имел все основания считать, что виновником моего отличного настроения сегодня является именно Эндрю Голд. По лицу понял, что что-то было, и теперь всячески пытается выяснить что именно, в каких позах и сколько раз. Впрочем, мы давно вполне и до конца друг друга понимаем. И хоть понимание друг друга еще не есть вся дружба, но такая важная часть ее, с годами становящаяся все важнее и важнее, что чувство, в котором отсутствует это понимание, вряд ли можно назвать именно дружбой. К тому же я знаю, что Фред не только понимает, но и принимает, и за это ему благодарен вдвойне, хотя меня и тяготит осознание того, как на него может влиять моя ориентация. Я не живу в сферическом вакууме, где я сам являюсь только своим личным делом. У меня есть дети, друзья, работа, и мы, черт подери, в свободной стране. Если кто-то не захочет общаться со мной или моими близкими по причине того, что я предпочитаю тугие мужские задницы, ни я, ни полиция, ни даже гребанный президент с такими же гребанными активистами по борьбе за всевозможные права не смогут их заставить. Я не боюсь за себя, я боюсь за них. — Не трахался я. — Ага, — делает вид, что верит. — Честно. — Даже не пытался? — Даже не пытался, — киваю я, выгружая последнюю доску. Мои давние заказчики захотели себе беседку в греческо-античном стиле, и как бы я ни настаивал на том факте, что греками и античностью тут даже не пахнет, делал я это исключительно про себя или наедине с Фредом. В конце концов, кто платит, тот и прав. Мне картинку покажи — сделаю так же или даже лучше. А как называется — похер вообще. Главное, деньги гоните. — Давай работать, а? В обед Фред вновь возобновляет свои решительные потуги узнать причину моей довольной морды, и я делюсь только косвенной: оказывается, что Эндрю Голд не абы какой мажор, а самый настоящий чистоплотный мажор. Гостиная, ванная и детские отдраены так, будто он дом собирается продавать. Шторы все перестираны, белье все переглажено, пыль везде протерта, пауки изгнаны, тараканы вытравлены — Золушка, блядь. Все у него симметрично-пропорционально, по цветам, размерам и назначению. В ванной банки будто бы честь отдают, в параде участвуя, и на главнокомандующего равняются, полотенца висят по команде «смирно». Дернешь криво или бросишь куда не надо, прибежит же, молча поправит и зыркнет так, будто бы ты его только что в говно с головой окунул. — Мож у него это… ну, когда все намываешь и надраиваешь… и типа все по уровню ровно чтоб стояло… — Фред, — с насмешкой перебиваю я, — побольше книжек, поменьше телевизора. — Ой, бля! Я в колледжи не ходил! — Так я тоже в колледж не ходил и тем не менее на английском разговаривать умею. Ты это, язык-то подтяни. Скоро расширяться будем, как мне тебя инвесторам представлять? А мэру? — А мы чо прям к мэру пойдем? — Надо будет — поползем, Фред. Ради денег я цирковой собакой готов стать и в жопу Маркуса целовать. — Я бы не стал Маркуса в жопу целовать, — решительно мотает головой Фред, будто бы ему эта перспектива действительно грозит. — И именно поэтому из нас двоих педик — я. Я, я, слышишь Фред, я избавлю тебя от жопы Маркуса, а ты уж постарайся меня не позорить. Своего спасителя-то. Он задорно хрюкает и натягивает козырек кепки пониже, спасаясь от режущего глаза солнца. — И чо мне делать? — Книжки читать. — Еще чего, бля! — фыркает Фред и сводит брови к переносице под прямым углом. — Посмотрю сегодня телек про вокруг света. Моя, — мечтательно, облокачиваясь на деревянную балку обеими руками, поясняет он, — такое любит. — Ну, совет и любовь, Фред. Лицо его озаряется счастливой улыбкой, и я обреченно вздыхаю. Придумал что-то дикое и несуразное, теперь выслушивать. — А ты своего этого не хочешь к нам привести? Посидим, выпьем, матч посмотрим. Детишки твои у нас поиграют, если что… — Фред, — отсекаю я в надежде прервать этот мечтательно-поэтический порыв. Эндрю Голд, конечно, красивый пидорас, которого я бы с удовольствием трахнул, однако не стоит забывать при каких обстоятельствах он вообще появился в моей жизни. Если сделать это увлечение чем-то серьезным, можно обжечься. Не только о прутья новой техасской тюрьмы, но и собственные, никому несдавшиеся чувства. — Работай, давай.

***

После того, как Грег кинулся на весело хохочущих близняшек, оставляя меня наедине с самим собой, будто к стене приклеенного, я все еще с минуту стою неподвижно, продолжая смотреть прямо, туда, где раньше были его губы. Утро проходит в ледяном тумане, с холодными пальцами и горящими алыми щеками. Я не замечаю ни то, как Грег прощается, ни то, как тени от темнеющих в собственной кроне деревьев пропадают под полуденным солнцем. — А ты папу любишь? — спрашивает заговорщицки Шон, сминая хлопья с молоком, и я чуть не давлюсь очередной чашкой кофе. — Ну… — любить не люблю, а потрахаться не откажусь. Но детям такое же не скажешь, да и вообще никому толком в таком не признаешься, поэтому судорожно ищу самый безопасный ответ. — Нравится. — И ты папе нравишься, — деловито заключает Рон. Конечно, блядь, нравлюсь. Он меня все эти недели взглядом столько раз трахнул, сколько я себе не дрочил. — Сам вам сказал? — чертово любопытство лезет изо всех щелей. Но с детьми аккуратнее надо, особенно с этими. На днях секретом одним поделился, так они вечером тут же Грегу разболтали, и мой план по его соблазнению ради поездки в банк за новой кредиткой пошел прахом. Правда, он меня тогда всего глазами облизал — нарочно сны мокрые колдовал. Ясно стало только одно: Грегу я, конечно, и как человек нравлюсь, но от моей внешности он прям кипятком ссыт. Приятно. — Ага, — синхронно кивают крохи, и я, в надежде подкупить, как бы невзначай ставлю на стол пиалу с конфетками. — А что еще он сказал? — Что ты красивый, — хитрость удается, и Рон уже через мгновение пихает в себя аж целых две. — И высокий. — И вообще, ты в его вкусе. Чарли так сказал. — Ясное дело, мы бы не поженились, — разочарованный полученной информацией, отворачиваюсь к окну с мыслями о том, почему все вокруг кажется настолько чужим. Не то чтобы я не умилялся близнецам, или не переживал за расквашенный нос Чарли, или не возмущался поведению Софии — все это живет во мне, бурлит и выходит наружу в виде улыбок и нотаций, однако безоговорочной любви я в себе не чувствую. А какой еще любовью родитель может любить собственных детей, если не безоговорочной? Зачем он вообще тогда существует? — Ты не расстраивайся, — вновь подает голос Шон, тяжко вздыхая и подпирая щечку кулачком. — Сейчас у него есть только ты. — Чего, блядь? — срывается с губ прежде, чем я окончательно понимаю смысл сказанных им слов. — Фу! Ты ругаешься! — морщится Рон, но его брат догадливее — затыкает ему рот ладошкой и намеревается сползти с высокого стула, отступая во двор к блохастым собакам и куцему коту. — Пошли, — шепчет он, не сводя с меня глаз, и тянет за собой. — Стоять, — командую резко, и близнецы замирают под моим немигающим взглядом. Судя по их перепуганным лицам, выгляжу я в этот момент наверняка жутко. — Что значит «сейчас есть только ты»? — Ну… — глаза их бегают по комнате в тщетной надежде спастись. — Ну… — Что он больше не ездит в Харлинг! — выкрикивает Рон. — Да заткнись ты! — А что?! — Куда-куда ездит? — В Харлинг! — вновь со всей уверенностью заявляет Рон. — Он часто там бывает. Играет с друзьями! — Играет? — вроде не баба, а истерики закатываю, как самая настоящая домохозяйка. Хотя, если задуматься, почему «как»? Я, блядь, этот дом, можно сказать, из пыли и пепла поднял, хоть завтра на обложку глянцевого журнала под тему «маленькие дома Америки». Я, блядь, ужины такие научился делать из говна и палок, впору, сука, мне звезду вручать мишленовскую за молекулярную кухню. Я сижу и кукую целыми днями в четырех стенах, потому что память моя ни на грамм не проясняется и я ничего не помню из того кем я был и как я жил, пока этот пидор — во всех смыслах этого сраного слова — смеет ходить по мужикам, а потом без презерватива мне в рот свой член пихать? Так вот откуда эти бесконечные чеки. Из отелей! Вот зачем ему наличка. Для шлюх! — Ясно, — говорю сам себе. — Мы… пойдем? — Идите, да, — отпускаю я близнецов, и они пулей вылетают во двор, молотя друг друга с остервенением, свойственным только маленьким детям. Шон за то, что у Рона язык как помело, а Рон за то, что у того привычка каждый раз делать его без вины виноватым. — Ну-ну, — шепчу под нос, смотря им вслед. Хоть я и люблю мужиков, но я не баба: от одной мысли о детской вечеринке меня выворачивает наизнанку, мне противны легкие коктейли и в моменты предательства я не закатываю истерик, не хлопаю дверьми и не реву в подушку от бессилия. Обычно — и мой машинально сжавшийся кулак тому подтверждение — я бью морды. В данном случае мне надо было набить только одну. Силы изначально неравны, думаю я, садясь перед телевизором. Уборка? Пошел ты нахуй, дорогой! Ужин? Пусть тебе твои шлюхи готовят, я вот пивом перебьюсь. Начну скандал при детях — устрою ненужную сцену. Врежу без предупреждения — получу сдачу, от которой вряд ли оправлюсь в ближайшие недели, потому что меня вырубят одним выпадом. Я, блядь, все делаю. Сижу ниже травы, тише воды. Ну, тварь. Ну, козел. Мудак редкостный. И еще меня обвинял… Так, стоп. А вдруг он раньше даже загулял, а я решил, что с меня хватит? Еще и такую песню придумал, мол, это я тебя люблю, а ты шалава неблагодарная… То-то и оно, правду говорят, что в гомосексуальных парах процент разводов по причине измены выше, потому что кто-то один все-таки пидор, а не гей! Ну, ничего, думаю я, устраиваясь на диване поудобнее. Домашние дела? Вечером я ему такие домашние дела устрою. Главное бы врезать посильнее, чтобы синячина на всю скулу и заплывший глаз на утро, а дальше дело техники. Даже если все в итоге не в мою пользу обернется, как-нибудь выкарабкаюсь. Близнецов с собой заберу, может, и Софию с Чарли. Я не баба, чтобы это терпеть и лить слезы по упущенной молодости. Мне природа даровала член, а общество благодаря ему возвело на пьедестал. Я своими привилегиями белого цисгендерного мужчины намерен воспользоваться в полной мере, еще и на второй стул с правами гомосексуалистов сяду, еще и третий придвину — отца-одиночки двух близняшек-крошек. Но это когда уйду от Грега.

***

Удивительно. На часах десять, а Эндрю Голд не лежит на своем излюбленном продавленном по его фигуре диване и не позирует в виде трупа. Хмыкаю, щелкаю выключателем на кухне. Никого, только одинокая тарелка на столешнице. Скептически оглядываю обстановочку, доведенную до крайней степени чистоты, и, не найдя к чему придраться, вырубаю свет. Подозрительно, конечно, но, может быть, в ванне уснул. Или близнецам сказку читает. Прислушиваюсь — тишина. Скриплю вверх по лестнице и натыкаюсь на косую полоску света из своей комнаты. Вновь рылся в вещах? Знает же, что ничего подозрительного там не найдет. Парочка отлично отфотошопленных фотографий с ним в главной роли, над которыми Чарли с Софией корпели несколько ночей подряд, да фотки малышей. Все остальное запечатанным лежит у Фреда на чердаке. — Не спишь? — странно, но Голд обнаруживается прямо на моей кровати с задранной вверх на колено ногой, залипающим в газету. Он вообще любит газеты: читает и перечитывает, кроссворды разгадывает. Говорит, так память пытается вернуть, тренируется, но я думаю, что это просто очередная его снобская черта. Еще одна в длинной плеяде снобских привычек, недостатков и прочего говна, вроде ненормальной любви к чистоте и порядку, которые вместе и создают образ мажористого пидора. — Не сплю, — еще удивительнее, чем его отсутствие на диване в гостиной, его желание со мной поговорить во второй раз за день. Вообще, я бы с ним не разговаривал, а трахался, но он же не дастся. — Нам надо поговорить. — Говори, — милостиво разрешаю я, снимая с себя футболку. — Ну? — Ты мне изменяешь? — Хм, что? — даже сначала верю, что почудилось, потому что к таким предъявам я не готов. — Я спрашиваю, — он, взвившись, садится на кровати с выпученными глазами, — ты мне изменяешь? — Так… погоди… — не могу сдержать смеха, умора просто! Закрываю на всякий пожарный дверь в комнату, щелкаю замком. — Не «погоди»! — перебивает пацан, но на крик не переходит, зная, что я орать тоже не буду, если только в самом крайнем случае. Тут меня довести надо, например, как тогда на яхте. А сейчас вокруг ни яхты, ни залива, ни того прежнего Эндрю Голда. — Ты мне целыми неделями в уши хуйню лил, что я шалава последняя, не люблю тебя, сажусь на каждый член, который вижу, и любому мужику готов по яйца отсосать. Ты каждый, сука, божий день напоминал мне про тобой оказанную милость. Мол, я сирота, так еще и гей — кому я нужен, кроме тебя? Я сижу в ебаных четырех стенах, ежедневно убираю, стираю, готовлю пожрать, а ты, сука, в Харлинг ездишь? К шлюхам?! Не кричит, а шепчет. И если бы ситуация не была смешной, я бы всерьез опасался за собственные яйца — пацан сжимает кулаки так, словно сейчас стекло в крошево превратит. — Во-первых, — примирительно поднимаю обе ладони вверх, делая шаг вперед, отчего его подбрасывает на кровати так, что он тут же с нее слетает и выпрямляется во весь свой немаленький рост, — с чего ты взял. Во-вторых… ты паинька-зайчик всего три недели, а уже к себе уважения требуешь? Думаешь, мне легко забыть все те года, в которые ты, сука, кровью моей питался? А? — Я память, долбоеб, потерял! — краснеет от злости так, что пятна аж до ключиц расцветают. — Я смотрю на этот дом, на этот сад, — тычет он рукой в окно, — и у меня ни одного воспоминания! Ни одного! Конечно, ни одного. Становится совестно, но лишь на мгновение. — Я в этом виноват? Не надо было заплыв устраивать в полночь. Иди и себе в зеркало всю эту поеботу высказывай. Я устал. — А откуда мне знать, — пацан пятится назад до тех пор, пока не упирается бедрами в низкий комодик, где раньше лежала вся коллекция нижнего белья жены, а теперь валяются мои инструменты, — что ты не врешь? Может, это ты меня утопить попытался? — Ага, я ж долбоеб. В восьмидесяти процентах случаев виноватых ищут среди супругов. Я же так в тюрягу хочу загреметь. Конечно. — Тоже мне, Шерлок… Мог и ошибиться. От меня избавиться захотел? Зачем? Чтобы к шлюхам ездить? — он трясет кулаком, и я наконец замечаю смятые бумажки. Всемогущий Господь, откуда он чеки-то достал? — По моим вещам рылся? — озвучиваю я вертевшуюся на языке догадку. Лицо пацана озаряется победоносной улыбкой, сам он важно распрямляет плечи, мотает головой, убирая лезущую в глаза челку: — Стирал. Но! Ты не отрицаешь поездки в Харлинг к шлюхам? — У нас было много проблем, — отвечаю твердо. — Ты же говорил, что ты меня любишь? — Любовь — не мораторий на секс с другими людьми. Ты был… — Тварью? — с желчью подсказывает он. — Да, гнидой. Мы не спали много месяцев, я должен был целибат держать? Сладенький ты мой, — елейно растягиваю губы в ухмылке, — я мужик, если ты не забыл. — Знаешь, я тоже мужик, но дело не в этом, — взмахом руки останавливает меня пацан, — я уже не понимаю, чему верить. У меня вообще ощущение, что все это вокруг — сплошной пиздеж. Я никогда не занимался уборкой, я никогда не стирал вещи… Я не помню, как это делается. Я не знаю, можно ли тебе доверять. Эти дети, этот брак, мое прошлое… Я тебе даже отсосал в надежде, что хоть что-то вспомню! Может, ты маньяк? Сначала получаешь удовольствие от того, как я каждый день выдраиваю полностью дом и провожу его в порядок, а потом решишь меня грохнуть. А твои дети? Якобы наши дети. Близнецы слишком мелкие, окей, верю. А София и Чарли? Ты им платишь? Или они твои подельники? Так вот к чему все идет. Пацан вовсе меня не ревнует, нет, просто Харлинг дал ему повод вновь сомневаться в моих словах. Почему-то становится обидно-сопливо до такой степени, что прямо сейчас хочется выйти в окно от собственной сентиментальности. — Ты телевизора там, в гостиной, ночью пересмотрел? — А тебе все смешно… — Мне смешно с того, что твоя богатая фантазия все еще при тебе. — Посмотрим, как ты посмеешься, когда я завтра в полицию заявлюсь. Пусть подтвердят мою личность, возможно, — он с гордо поднятой головой обходит кровать и еще выше задирает нос, — я вовсе не сирота и не шлюха. Упоминание легавых действует на меня хуже бычьего кнута. Вмиг оказываюсь рядом и, дергая опешившего от такой прыти Голда за запястье, прижимаю к себе, взбрыкнувшего скорее на автомате, чем специально. — Ты что… ты что… — задыхается он и двигает плечами, упираясь ладонями в мою голую грудь. От его холодных пальцев приятно становится не только ей, но и тому, другому Нортону, чуть поменьше и пониже. — Отпусти! С-с-с-сейчас-с-с-с же! — шипит он гремучей змеей. — Закричу! Не закричит, потому что в одно мгновение, хватая за патлы на затылке, притягиваю к себе и затыкаю рот единственным известным мне способом — поцелуем. Он мычит, вопит и бьет кулаками, даже пытается ногой заехать по коленям, но я-то в детстве быков усмирял. Куда ему… Удар в челюсть на мгновение выбивает все мысли, уже давно перетекшие в горизонтальное положение. Не чувствую левую сторону лица, трогаю себя за губу и вижу кровь. — Только попробуй, — рычу я и щерюсь, разглядывая его бешеные глазища. Он быстрый, заходит снизу и вновь целится в подбородок, но я сильней. Цепляю чужие руки крест-накрест, словно в гроб сейчас положу, и кидаю, давая ощутимого пинка под зад, на постель. Он не успевает выскользнуть из захвата, вновь мычит, теперь уже в подушку, пока я выкручиваю ему плечо. — Больно, сука? — интересуюсь я, вдавливая чужую поясницу в матрас коленом. — Больно, а? Не был гандоном? Хороший? Добренький? Я тебе сейчас покажу, каким ты был. Выть у меня от наслаждения будешь, гнида. Подлая и неправильная мысль, но остановиться — это выше моих желаний. Оба его запястья помещаются в моей правой руке, и теперь я могу вдоволь налюбоваться мягкими молочно-белыми полужопиями. Как в моих фантазиях, только лучше. — Ну, — наклоняюсь к его уху и чувствую, как пацана трясет. — Плачешь? — удивляюсь почти ненаигранно. Нет, не плачет. Молитву, поди, читает. Хотя, учитывая характер, наверняка порчу наводит да проклятиями осыпает. Жопа у него отличная, чего греха таить. Именно такая, какой я себе ее представлял. Аккуратная, безволосая — бреется что ли? — и намытая. Как готовился, как знал. — Сейчас будет больно, хорошенький ты мой, — мимолетно целую его в висок со всей нежностью, на которую способен в данный момент, от чего он брыкается только сильнее, а затем устраиваюсь на его бедрах поудобнее. Поза не самая фантастическая, но ебать я его сегодня не собираюсь. Так, припугну и напомню, где чье место. Дергаю его на себя за талию, чтобы чуть приподнял зад и вставляю, царапая нежную кожу, большой палец в подрагивающую дырку. Неразъебанный ни на грамм, мелькает в мозгах, плавящихся от вожделенного тела под руками, и я довольно скалюсь. Дрожащие девственники не мой профиль, но всегда так приятно вымуштровать кого-то под себя. Сплевываю пару раз в расщелину и вновь вставляю пальцы, теперь уже два, от которых пацан извивается ужом и мычит в простыни. Ну, это сейчас, милый, тебе больно, а потом будет хорошо. Для будущего же стараюсь, потерпишь. — Г-гнида, — выдает он, жмурясь до ядовитых слез. А я кручу пальцы и сгибаю в фалангах, наблюдая, как он не воет — скулит. — Роскошная задница, — завороженно шепчу я, вдавливая пальцы глубже и примеряясь залупившимся под джинсами стояком меж его ягодиц. Красиво бы смотрелось, тут уж не поспоришь. Долбил бы, пока колени бы не стерлись. — П-пошел ты… — Только в твою жопу, золотой. Давай, расслабься. — Отъеб… Конечно, у него не получается кайфовать на пальцах — насухую растягивать больно и долго, особенно, когда сопротивляются так, словно сейчас девственницу-монашку с минуты на минуту на сеновале снасильничают. Поэтому вытаскиваю из него пальцы, улыбаясь, когда слышу облегченный выдох, и тянусь за смазкой в тумбочке. Выдавливаю полтюбика на истерзанную дырку и наблюдаю, как она стекает внутрь. Нетерпеливо вставляю пальцы обратно, краем уха улавливая его задушенный полустон. — Я не хотел сегодня, но… может, попробуем? Нет, шанса нет, что ни разу не ебался. С таким лицом и с таким телом это практически невозможно. Не я один же на эту мордашку клюнул, не меня ж одного от запаха его тела ведет, словно напившегося валерьянки кота. Я не мог быть единственным и не мог быть первым, и от злости на того, кто смог этого пацана распечатать, у меня темнеет в голове. Черным саваном накрывает так, что перед глазами, как живая, пляшет картинка затраханного Голда в окружении безликих ебарей, сменяющих друг друга. И тут же марево вязкого наслаждения окатывает ледяной волной лютой ярости. Если уж не первый и не единственный, так буду самым запоминающимся. Во всех смыслах. Вынимаю из него пальцы, замечая, как тянется тонкая нитка смазки от его дырки к фалангам, и приспускаю джинсы с боксерами, неторопливо размазывая смазку по твердому стволу. В этом деле главное без спешки. — Не смей! — шепчет он, пытаясь вырваться. Безрезультатно, держу его мертвой хваткой и не слушаю бессмысленный скулеж. — Грег, блядь! Не сегодня! Яйца разве только не звенят, но я сдерживаюсь, представляя, как внутри пацана все скручивается в тугой узел. Аккуратно толкаюсь головкой во влажное кольцо мышц и только тогда понимаю, что не надел презерватива. — Твою ж... — разорвав серебристый пакетик зубами, раскатываю по члену выверенным движением и примеряюсь к полураскрытой дырке. — Ну, спасибо, блядь... — выдыхает он обреченно, как-то даже через силу, и вновь жмурится. — Тебе понравится, — обещаю я зачем-то и толкаюсь бедрами вперед, направляя себя рукой. Ночь будет долгой. И продуктивной.