За бортом!

Но происходит именно то, чего я никак не ожидаю: мажор извивается ужом, каким-то чудом вырывается-выворачивается и бьет с таким остервенением, словно на кону не его зад, а целая человеческая жизнь. Не успеваю уйти от второго удара в челюсть, как явственно прилетает пяткой между ног. В следующее мгновение меня заваливают на лопатки, а следом летит задетый в надежде за что-либо ухватиться светильник. Лампа, конечно, вдребезги, и в мгновенно накрывшей темноте пацан теряется. Это мгновение стоит ему многого. Бью в полную силу, аккурат локтем по лицу, чтобы скинуть его с себя. Позу наездника мы уж как-нибудь в другой раз опробуем. Все знают, что главное в уличной драке — не падать. Если лежишь на земле, считай, проиграл, шансы нулевые. Но везение штука такая, никогда не знаешь, когда тебе фортанет. Поэтому, несмотря на то что мне кажется, будто я качаюсь в шлюпке при девятибалльном шторме, пытаюсь подняться на ноги, как меня снова сшибают. Да, блядь! Четкий удар в хрустящие ребра, и я, практически озверевший и потерявший голову от боли, делаю фатальную ошибку — закрываю локтями корпус…

***

Порой мне кажется, что я вовсе никогда здесь и не жил: перед глазами то появляются, то исчезают яркими всполохами картинки будто из кинофильма. Мне чудится и белый песок, и нежная пена океана, и роскошная, ослепительная в своем великолепии двухпалубная яхта, но чаще всего мелькает худенькая фигурка девушки с русыми косами. Фигурка смеется, поддевает босыми ножками воду, хохочет, гладит, ласкает, но желания, того самого желания, которое возникает всякий раз, стоит мне посмотреть на Грега чуть дольше положенного, не вызывает. Правда, иногда эта райская картинка перемежается с какими-то кошмарами, в которых меня избивают — трое, пятеро, семеро на одного. Зажимаю зубами зубочистку, пока пялюсь в окно. Интересно, все, что мне чудится и кажется, — плод моего воображения или все-таки искривленные потерей памяти воспоминания, наложенные на рекламу духов или какой-нибудь «Бойцовский клуб»? — Эй! — щелкает пальцами София, и я вздрагиваю с неожиданности. От ее не по годам серьезного взгляда моментально прошибает озноб. — Ты к папе сегодня заедешь? — Заеду, — после паузы нехотя отзываюсь, хотя сейчас Грега при каждой встрече готов собственноручно прибить. Интересно, можно ли убить человека, отключив его от глюкозы, или что там ему в этой палате капают уже четвертый день подряд? Меня вот с чуть обтесанными о его лицо кулаками взашей оттуда выгнали, еще и полицию пообещали вызвать, благо, он против меня обвинений не стал выдвигать, со своей противной ухмылочкой кратко пояснив офицеру, мол, милые бранятся — только тешатся. Вероятно, буквы в словах перепутал да и вообще слова забыл. Милые бранятся — только кулаки чешутся. Но, ничего. Черепно-мозговая травма она такая, без последствий не проходит. Кесарю — кесарево, Богу — богово, а мудакам-пидорасам — больничная койка, в сто баксов каждый день обходящаяся. Гаденько улыбаюсь, но под взглядом Софии резко тушуюсь. — Уж постарайся. — Не беспокойся, я… — Не знаю, — она выставляет руку вперед, предупреждая все и без того известные мои возмущения, — что у вас там произошло, но ты его избил. Мне важен свершившийся факт. — Он первый начал. — Вряд ли бы ты угодил в больницу, если бы он закончил, — гадать, в кого София выросла язвой, даже не надо. Все ясно и без слов. Отношения между мной и детьми донельзя раскаленные. Близнецы используют тактику «молчи и не замечай» и теперь рассматривают меня в качестве периферийной экономики для мирового гегемона: я им варю каши, супы и кормлю лапшой, а они милостиво не убегают в кукурузные поля и не особо долго засиживаются перед телевизором. Чарли вообще на меня старается не смотреть, а София, в противовес младшим, выбрала террор и выжженную землю — при каждом удобном случае напоминает, что именно она оттащила меня в тот злополучный вечер от Грега, и именно ей я должен быть по гроб жизни благодарен за то, что она не сдала меня полиции. С одной стороны, конечно, благодарю, а с другой — жаль ему нос не сломал. Впрочем, Грег относится к той породе людей, которых не портит даже горбато-кривоватый нос. Есть в них что-то такое эдакое, пидорско-сексуальное, от чего можно кончить прямо в трусы. Позавтракав, присоединяюсь к близняшкам за просмотром телевизора. За последнюю неделю, а вернее за все четыре дня, что Грег проводит вдали от дома на жесткой больничной койке с разбитым лицом, я не сделал ничего полезного. Я не убираюсь, не готовлю больше положенного, не слежу за детьми и блохастыми собаками — лень. Мой досуг теперь состоит из простых человеческих радостей, которых до этого момента я был лишен. — Пошли, — толкает через некоторое время брата в плечо Шон. — Он не уйдет. На экране люди-мутанты защищают землю от инопланетян, рушатся небоскребы и приближается к орбите метеорит, а близняшки, аккуратно собрав разбросанные по полу кубики, демонстративно не хотят досматривать любимый мультик. Вот три дня назад они б меня убили, стоило мне включить пылесос во время трансляции очередной серии, а сейчас такие важные, такие обидчивые. — Ну и валите, — по-детски дуюсь я и забираюсь на диван с ногами. — Буэ! — показывает мне язык Рон уже у самой двери, но я даже не реагирую. Нареагировался. Так нареагировался, что Грег теперь с сотрясением мозга лежит в больнице. Больше, чем испортившиеся отношения с детьми, чудом за несколько недель налаженные, меня бесят только будущие счета за лечение. Лучше б я его убил. Место на кладбище всяко дешевле, а в тюрьме поят и кормят за счет государства. Конечно про то, что бесплатный сыр только в мышеловке, а мне в тюрьме вряд ли дадут жить спокойной пидорской жизнью, я думать не хочу. Еще этим себе голову забивать, без того проблем выше крыши. Переключаю канал и с полуоткрытым ртом залипаю над тем, как аллигатор душит молодую самку ягуара, и напрочь забываю, как обещал Софии навестить свое собственное, лично вскормленное и взращенное чудовище — Грега.

***

Впрочем, совсем забыть все равно не получается. В конце концов, всегда есть, кому напомнить. Пообедав и собрав насупившихся детей с собой — не оставлять же их на Софию с ее подозрительным бойфрендом, волочащимся следом, будто к каблуку пристегнутый, — я вызываю такси. Кутить, так кутить. Всяко просадили свыше пятисот долларов на лечение, я больше стесняться не намерен. Всех денег не перезаработаешь, а с близнецами лезть в душный автобус то еще удовольствие. — А откуда у тебя деньги? — интересуется Рон, извиваясь, словно змея под флейту, пока я крепко держу его за руку и не даю проехаться по грязному асфальту только что выстиранными штанишками. — Оттуда. — Я папе все расскажу! — тянет Шон за другую руку и делает вид, что сейчас за нее укусит, но детские зубы мне все еще кажутся наименьшим из всевозможных зол. Больница в этом богом забытом месте ровно такая же, как и само это место: здесь жизнь замерла еще в семидесятые и, растворившись и рассосавшись по городам-сателлитам Далласа, оставила после себя только стареющих медсестер, рассыпающихся в пески дюн докторов и чудом появляющееся, но тут же исчезающее в направлении хайвэя молодое поколение. Здесь не живут, здесь выживают. Или доживают. — Папа! — Папочка! — Осторожнее, осторожне… ты их не кормишь? Остается только закатить глаза. Официально — мы не разговариваем, вернее даже будет сказать, именно я с ним не разговариваю. Грег же что хочет, то и делает. Впрочем, как и всегда. — Папочка, ты когда вернешься? — Шон самостоятельно, вполне ловко для такого малыша залезает на койку и устраивается в ногах у «невинно пострадавшего». — А Эндрю все тратит на такси! — тут же брякает Рон. — М-м-м, я смотрю, ты у нас месторождение нефти открыл на заднем дворе? — Грег гладит в обе руки сыновей, но смотрит на меня. Поначалу кажется, что он всего лишь буднично шутит, морщинки у глаз, расслабленная, легкая улыбка, спокойное лицо, но это только кажется. Я слишком хорошо его выучил, чтобы обманываться так легко. — Из своих запасов для Харлинга оплатишь, — сажусь в кресло чуть поодаль, у окна. — Я тебе уже говорил, что ни разу не ездил в Харлинг с того дня, как ты вернулся. — А может я ушел, потому что ты мне изменял? — Слуш… — Ты ушел, потому что плохой! — неожиданно с вызовом рявкает Шон и тут же жмется в поисках поддержки к отцу. Знает, что оплеуху получить может, вот и ищет поддержки у более сильного. Или слабого. В самом деле, не буду же я разборки с больным человеком устраивать? — Я плохой? — от такой наглости я даже не сразу нахожу нужные слова для возмущения, как меня перебивает Рон: — Да! Ты никогда нас не любил! А довольный Грег только подначивает: — Вот видишь? Даже дети все понимают. А они еще в школу не ходят. — Если я в меньшинстве, это не значит, что я не прав. — Докажи обратное, — Грег кривовато улыбается, ему мешает синяк размером в теннисный мяч на скуле. — А, точно! Ты ж забыл. Значит, прав я. В наших с тобой отвратительных, — он театрально кладет руку на грудь, под сердце и хмурится, будто от боли, — отношениях виноват в основном ты. Поэтому как только я выйду из больницы, ты пойдешь работать к Фреду. — Это ты пойдешь нах… — дети с выпученными глазами следят за каждым словом, и я прочищаю горло, вовремя остановившись. — Мы пойдем с тобой и разведемся, умник. — Я тебе развода после такого точно не дам. — Я должен на тебя заявить? — А я на тебя? У меня-то доказательств больше. Кто выиграет? Я тут же растерянно замолкаю, и он, корча совершенно довольную лыбу, посылает воздушный чмок, повторяя ставшую любимой за последние пару дней то ли байку, то ли угрозу: — Сладенький, ты каждый здешний бакс у Фреда отработаешь. — Жаль, что я не расквасил твою рожу раньше, — выдыхаю я разочарованно.. — Раньше бы начал отрабатывать, — глумится. Что самое поганое в этой ситуации, помимо, безусловно, финансового вопроса и обострившихся отношений с детьми, это разукрашенная физиономия Грега, оставшаяся каким-то чудесным образом настолько привлекательной, что порой казалось, будто бы многочисленные синяки и кровоподтеки сделали ее еще краше. Это бесит. В конце концов, избивал его не для того, чтобы по нему весь персонал этой богадельни тек вне зависимости от возраста и пола. — Ладно, — привстав, я хлопаю себя по карманам джинсовки в поисках портмоне. — Дети, вам что-нибудь взять в автомате? — Шоколадку! — Сникерс! — Горькую! — Не слушай! — пихает Рон брата. — Сникерс! — Сам свой сникерс ешь! — яростнее, чем обычно, шепчет Шон, готовый набросится в ответ. — Это ты будешь у м… — Прекратили немедленно! — Грег хлопает по матрасу, и близнецы моментально успокаиваются. — Купи и то, и то. — Денег не жалко? — насмешливо интересуюсь я. — Ты же за свои покупаешь, котик. Детей не жалко? Закатываю глаза как можно явственнее, чуть внутрь себя взор не обращаю, на что Грег только весело ухмыляется и подтягивает близнецов к себе поближе. Ясно, я теперь плохой родитель, он же — «невинно убиенный». Настроение портится окончательно, как только доктор в коридоре сообщает, что завтра этого пидораса можно забирать домой.

***

Я никогда не гордился своей внешностью. Все на месте — все отлично, как говорится. Однако смотреть на подбитый глаз, расцветающую наливным фиолетовым яблочком скулу, порванные, опухшие, словно я потерянная сестра Кардашьянов, губы и разбитую бровь неприятно, как минимум. В детстве, еще в школе, до встречи с покойной женой, я мутузился каждый день, но никогда до такой степени, когда при каждом неправильном движении треск ребер отдавался эхом испорченного дозиметра. У пацана хоть и бабская внешность, и повадки завсегдатая ночного клуба, в котором каждый смазливый педик разной степени пубертатности ищет себе живую пробку в зад, драться он все-таки умеет. Кулаки почти не стесал, мои по-первости вполне рьяные попытки выбраться из захвата пресекал на корню и молотил с усердием хозяйки, месившей ненавистное тесто. Наводит на определенные мысли, рождает определенные вопросы без ответов. Где так научился остервенело драться? В спортивном клубе за несколько сотен тысяч баксов в год или дома били за то, что заднеприводной? Или сам, по фильмам Брюса Ли? Гений, блядь, единоборств. — Тц, вот меня всего неделю не было дома, а ты все запустил, — с досады, лишь бы подгадить вывожу каракули на тонком слое пыли комода. Впрочем, настроение моментально улучшается, потому что гадить справедливо — удовольствие как раз по мне. — Что было до меня, — пацан взбивает подушки на кровати, суетится, расставляет у другого комода все фигурки в ряд, обязательно в одну сторону. Шиза, она и в Африке шиза, — ты уже и не помнишь. — К хорошему быстро привыкаешь, — пока сказали ходить с тростью, но я гордый и все-таки не старик, поэтому медленно, немного сильнее, чем надо, только для образа шаркая, плетусь к постели. — Оно и видно, — видимо, раскусив мини-представление, фыркает он и складывает руки на груди, не помогая мне ни сесть, ни удобно лечь. — Завтра приедет Фред, я поеду с ним. — Там легкая работа, — призывно, почти любовно хлопаю рядом с собой по простыне, как собаку подзываю. Впрочем, Голд такой же, как и лабрадор соседей из давно забытого детства: золотой, красивый и немного с прибабахом. Лает не по делу на тень от дерева, за хвост пытается укусить, тапки дерет. — Со мной посидишь? Поговорим. — Я с тобой не разговариваю. — Если у меня все с головой в порядке, то разговариваешь. Прямо сейчас. Он закатывает глаза, но с места так и не двигается, продолжая разжевывать свой великий план: — Через дня три, надо будет съездить в банк. Там попросили поручителя. Заодно заедем в ратушу, разведемся. — Я тебе развода, пока все за больницу не отработаешь, не дам, — пожимаю плечами. Еще чего выдумал, совсем с катушек слетел и себя героем собственной жизни возомнил. Таких богачей, не знавших ни лишений, ни бед, надо в зародыше давить. Но так до коммунизма скатишься по итогу, а я вроде как предприниматель. Пока ты, мой золотой, не намучаешься у меня, никуда я тебя не отпущу. — В смысле «не дам»? — В прямом. — Тебя никто спрашивать не будет. — У нас четверо детей, — растягиваю губы в улыбке, — еще как будут. — Грег… — он теряет терпение: глаза сверкают ярче обычного, губы сжаты в тонкую полоску, брови хмурятся, лоб сейчас лопнет. — Котик? — елейно переспрашиваю я в ответ. — Я не хочу с тобой жить. И трахаться. — Про жизнь — согласен. Солидарен. Не подходим. Баста. А трахаться, — вновь улыбаюсь, — тебе всегда нравилось. Сам всегда хотел, сам еще и попросишь. — Ну ты... гандон… — ошарашенно выдыхает Голд и с решительностью героя боевика сбегает из спальни прочь, видимо, не в силах ни поперек что-либо вставить, ни рожу заново мне расквасить. — Лучше дома приберись, целомудренный ты мой! — кричу вслед и поудобнее устраиваюсь на кровати со смартфоном в руке. Надо Фреда новым помощником обрадовать, а сама себя беседка в антично-греческом или греческо-античном стиле не построит.

***

Близнецы, обрадованные моим возвращением, играют теперь только в моей спальне: строят вигвамы, пароходы, крейсеры и яхты, отправляются в кругосветное путешествие, отбиваются от «бледнолицых» и водружают то тут, то там штандарты свободы, чудесным образом напоминающие перестиранные Голдом полотенца. А я валяюсь на кровати и, пользуясь их безмерным доверием, притворяюсь самым активным участником всех игрищ, то директором транспортной корпорации в области морских перевозок, то министром по вопросам здравоохранения — отдаю, словом, приказы, лежа на подушках. Вот Голду не до шуток. Он надраивает дом так, что я всерьез опасаюсь за лаковое покрытие ламината — как бы не соскреб от злости. Видимо, так успокаивается, вон фигурки уже в третий раз у меня в спальне переставил: то в одну сторону, то в другую, то в анфас. — Я смотрю, вам весело? — в ярко-желтых перчатках с ведром в руках пацан щурит свои глазища, наблюдая, как я лениво взмахом руки согласую название для очередного крейсера. — Еще как! — моментально ощетинивается хохотавший секунду назад громче брата Шон. — Тебя не возьмем! — Пф! Как только Голд уходит, ловлю себя на мысли, что глупо улыбаюсь исчезнувшему в проеме силуэту. В этой идиллии, где Шон с Роном копошатся на полу или прямо на моей кровати, пока я даю себе право отдохнуть, не хватает только пацана с его вечно недовольной рожей и кислой улыбкой. М-да, о чем думать стал. Совсем сбрендил. Небось последствия сотрясения. Впрочем, дети вскоре выбиваются из сил, как и пацан, поэтому в обед мы все вчетвером оказываемся в столовой при гробовой тишине. — Нате, — чуть ли не кидает на стол тарелки с тыквенным супом Голд. Я вообще все чаще подмечаю, что его тянет в сторону «высокой кухни», наверняка это мажористые привычки виноваты. Он опрятно одевается даже дома, следит за собой и прической, никогда не воняет — если только не словесно — и помешан на чистоте. Шиза, но бедным людям не до таких вот шиз. Им бы выжить, а Голду что? Ничего! Яхта да красивые телки на палубе с бокалом шампанского стоимостью в целый залог за дом. — Ты меня заляпал! — возмущенно восклицает Рон, но тут же принимается чуть ли не языком вылизывать тарелку. Все-таки быстро они прикипели к домашней стряпне, а не к ежедневной порции лапши. — Не тебе стирать, — парирует пацан и достает из тостера подгорелые тосты. — Хоть бы починил, ей богу. Ты же мастер на все руки вроде бы. — У меня вообще, — вытягиваю пятерню вперед и подмигиваю лукаво улыбающемуся Шону, — ловкие пальцы. Починю, солнышко. — Мы так продолжим это обсуждать при детях? — Что? Починку тостера? Мажор краской заливается, пыхтит с мгновение прямо у микроволновки, но сразу же берет себя в руки, усаживаясь рядом. — Приятного аппетита, — с широкой улыбкой заключает Рон, и в течение получаса в столовой больше ничего, кроме чавканья, не слышно. А затем вновь начинается: почитай сказку, поучаствуй в войне за краснокожих, развлеки, разве только на голове не постой, потому что пока все тело ломит, как после щеподробилки, так и быть, можешь полежать. Пацану-то хорошо. Он все убирает, натирает и по местам расставляет обязательно с видом самого важного человека в этом доме, почти бога, спустившегося с небес, дабы даровать людям огонь, то есть приучить нас, свиней нерадивых, жить в чистоте и свежести. Смотреть на это, с одной стороны, приятно. Ходит, попкой своей виляет, дело доброе делает. С другой — есть что-то в нем мудаческое, хуевый характер никуда не делся. Наоборот, наверное, сейчас Голд в себе даже больше уверен, чем тогда на яхте. Притворяться заядлым гетеросексуалом, пудрить мозги полупроститутке, но все-таки нормальной девчонке, не злыдне и не стерве, уже не надо. Можно себя отпустить. — Эндрю! — командным голосом орет Шон, пока мы валяемся на диване перед телевизором. — Эндрю! — Что? — закатывает тот глаза и выгибается, словно кошка, пытаясь добраться до пыли на вершине шкафа. — Поиграешь с нами? — Других дел у меня больше нет, — фыркает он. — Здесь нужны четверо, — Шон трясет настольной игрой. — Вот и попросите Софи и Чарли. А у меня — дела. — Какие? — живо интересуюсь я. Дела у него могут быть только мои, на свои еще не наработал. — Отдохнуть перед завтрашней работой с Фредом, например. — Он тебя не будет слишком сильно… драть, — Голд только глаза вновь закатывает и языком цокает. — Меня никто не будет драть, — ведет он плечом. — Что ты так на меня смотришь? — Поигра-а-а-а-ай! — тянет плаксиво Рон, дергая его за домашние штаны. — Поигра-а-а-а-ай! — Вы со мной не разговаривали неделю, а как я понадобился — так «поиграй»? — я перевожу взгляд на Шона, и тот удивленно выгибает брови. — Если бы папа тебя побил, мы бы с ним не разговаривали! — проговаривает он, словно объясняет простую истину человеку, совершенно в жизни ничего не смыслящему. — Как великодушно! — А что такое «великодушно»? — озадаченно брякает Рон. — Это по-Эндрювски, — я все-таки улыбаюсь. — А-а-а-а! — в глазах Рона тут же начинают плясать чертята. — Значит, это что-то плохое? — Господи! — пыльная, мокрая тряпка летит на пол, а ладони вырывают из пальцев Шона бумажную коробку. — Как в нее играть? Лишь бы вы не ныли!

***

За игрой не замечаю, как темнеет. Проигрываюсь в пух и прах, а близнецы во главе с Грегом только жмут меня к воображаемой стенке и глумятся. Хочется возмутиться, что «трое на одного» — нечестно, однако в крови бурлит азарт. Хочу доказать. Хочу выиграть. Сам, без помощи. Телу становится легче дышать, в голове проясняется, и в последнем раунде выхожу в лидеры. — Ха! Не всухую! — довольно заключаю я, поднимаясь с ковра. — Заметьте! — Не всухую… — вновь загадочно улыбается, подперев кулаком щеку, Грег. Дети, конечно, вряд ли знают что-либо про секс — слишком мелкие, но на то они и дети. Все запоминают, все впитывают. — Прекрати, — мотаю я головой, и взгляд цепляется за настенные часы. Пол-одиннадцатого. — Черт! Где София? Чарли? — София у подружки, — Грег, прихрамывая чуть более артистично, чем утром, поднимается по лестнице, и близнецы бросаются следом. Все-таки скучали, хотя стараются этого не показывать, храбрясь, но при этом, как маленькие зверьки жмутся к более сильному, все время стремятся сесть к нему поближе, заглянуть в рот, послушать байки и главное — поговорить. Да, с Грегом, как ни крути, приятно разговаривать. И ругаться в том числе. — А Чарли? — поднимаюсь следом, потому что близнецов надо уложить, прочитать пару абзацев сказки и чмокнуть на ночь. — Не знаю, — легко пожимает плечами Грег. — Поди снова со своими идиотами зависает. Надо, — задумчиво проговаривает он самому себе, — с ними решить. — Уж постарайся, — бубню под нос, и он, видимо, прочитав по губам, а не услышав, улыбается. Больше устало, чем снисходительно. Шон с Роном спать, конечно, не хотят. Галдят наперебой и пытаются выторговать еще часик, но я остаюсь непреклонен. Читаю их любимую сказку про приключения Геракла, и как бы они ни старались не спать, все равно умудряются через пятнадцать минут захрапеть, сбив одеяло к ногам. Хочу поправить, но тут меня оглушает осторожный скрип, а потом и хлопок дверью. Я кидаюсь вниз, и вопрос срывается с губ прежде, чем я осознаю весь ужас: — Ты где был? Чарли не отвечает. Двигается еле-еле, прислоняется к стене и дышит сквозь стиснутые до проступающих жвалок на скулах зубы, тяжело, загнанно, как человек, перенесший серьезные побои. Вон, один пример перед глазами сегодня целый день маячил, знаю, как это выглядит, когда храбришься, но на деле больно адски. Когда он поднимает на меня свои глаза, черная челка не может скрыть ни бордовый наливающийся глаз, ни кровавые сопли. — Чарли! — кидаюсь к нему, легонько подхватывая под подмышки, на что он шипит рассерженным котом. — Прости, прости, сейчас! Усаживаю его на скамейку для обуви и, придерживая одной рукой, чтобы он никуда не свалился, пытаюсь развязать ему кроссовки. — Что случилось? — доносится стальной голос Грега откуда-то сверху. — Кто это, черт возьми, сделал?! Замираю под его немигающим взглядом. Если так подумать, то я никогда не видел его хоть сколь-нибудь рассерженным. Тогда, в спальне, было что-то другое, от чего не тряслись руки и не подкашивались ноги, а сейчас — я задыхаюсь. И без того за день нанервничался. — Грег! Помоги! — Я задал вопрос, — он почти рычит, и я инстинктивно хватаю худые плечи Чарли, прижимая его к себе покрепче, так и не стянув ботинок. — Грег! Давай не сейчас… — испуганно смотрю на него, но он словно меня не слышит: подходит вплотную и, схватив мальчика за загривок, заставляет поднять на себя глаза. — Кто? — повторяет Грег, а я стараюсь раздеть Чарли окончательно. На нем потрепанная кожанка, явно с чужого плеча, и грязные кроссовки. Все летит на пол, к двери. Займусь потом. — Грег, помоги! — повторяю я упрямо. — Я тебе говорил? — он толкает Чарли в плечо, и тот безвольной куклой виснет на мне. Какой же он худой и мелкий, никогда этого раньше не замечал, а сейчас будто макет скелета с урока по анатомии поймал. — Я тебе, блядь, говорил? Я тебя предупреждал? Из-за чего? Чарли коротко мотает головой и хрипит через силу, пряча сопливое лицо у меня на груди и доверчиво обнимая за шею: — Там… в куртке… — Грег! Сейчас это неважно! Пошли! — Что «пошли»?! — удивленно таращится на меня Грег. — Чарли! Чарли, посмотри на меня! — Не сейчас! Не видишь?! Ему плохо! — Я предупреждал! — сверкает он гневно глазами и впервые смотрит мне в глаза. Становится по настоящему страшно, наверное, я бледнею или зеленею, и Грег отводит взгляд, сглатывает. — Да! Но получилось, как получилось! Помоги! — Тащи его сам! — выдыхает он, пряча лицо в руках. — Твою мать… — перехватываю поудобнее Чарли, и там, где мальчик жмется ко мне, как жались сегодня целый день к Грегу близнецы в поисках долгожданной ласки, разливается тепло. В ванной на втором этаже, куда я его еле доволок, он не помогает расправиться с футболкой и джинсами, но все же подставляет нужные части тела, не особо сопротивляясь. Пока в ванной набирается теплая вода, не горячая, чтобы совсем не двинул кони и вновь не пришлось тратить громадные суммы на вызов скорой и новую больничную койку, я стараюсь мокрым полотенцем оттереть следы грязи и крови с лица. Он вертит носом, шипит, даже плачет одним глазом, но вновь не возражает. Раздеваю его — что я там не видел — и опускаю в воду. — Х-холодно... — он съеживается, а я рассматриваю проступающие синяки-кляксы на ребрах. Блядь, если сломали, от дополнительных больничных счетов я точно не отделаюсь. Это цинично — думать о деньгах? Но Чарли жив, не мертв. И сейчас нужно думать не только о нем, но и о других. Будь он единственным, я бы так не думал? Или я плохой отец? Плохой человек? — Это у тебя температура... — касаюсь лба. Горячий, как и ожидалось. Будто извиняясь, ласково провожу по черным прядям ладонью. — Очень холодно... — его все-таки начинает бить крупной дрожью, и я, облокотившись о край ванны, стараюсь вспомнить, что из жаропонижающих у нас есть. И что из этого не просрочено. — Чарли, блядь! — слышу не предвещающую ничего хорошего бурю из коридора. Хорошо не орет, а шепчет, иначе... — Ты разбудишь... — пытаюсь подскочить на ноги, но залетевший в ванну Грег сбивает меня. Больно приземляюсь о кафель пятой точкой. Наверное, будет очередной синяк. — Что это за дерьмо?! — Грег трясет перед Чарли, уткнувшегося носом в острые, худые коленки, каким-то пакетиком. Героин? Кокаин? Травка? Я не успеваю задать вопрос, как у Чарли вырывается болезненный стон. — Потом! — тяжело отзывается он. Конечно, хоть террористы за окном дом осаждай — ему так плохо, что уже ничего не волнует. — Я тебе говорил?! Я тебе, блядь, дрянь, говорил? — шипит Грег. Наверное, это называют инстинктом. Замахнувшуюся ладонь сжимаю крепко — еще немного и сломаю. — Остынь, — говорю наконец. — Отпусти. — Остынь. — Отпусти, Эндрю. Вмиг меня аж молнией прошибает — разжимаю хватку, и Грег, передернув плечами, проговаривает, четко и раздельно, как заправский военный: — Ко мне зайдешь, как его уложишь. В скорую не звони. Если только кровью харкать не будет. Я уже его предупреждал.

***

Близнецам хоть бы что — не проснулись, даже вряд ли ворочались, а вот Чарли, свернувшись клубком, тихонько постанывает. Изредка его прошибает судорогой, но таблетки, единственные непросроченные и более-менее жаропонижающие, потихоньку начинают помогать, и он, все еще поскуливая, бледный и мокрый, успокаивается. — Заснул? — интересуется из-за приоткрытой двери Грег. Из света — маленький детский ночник с проецируемым на потолок изображением котика, и я не вижу его лица, но чувствую, что сейчас не время для шуток или ссор. Голос его звучит хоть и ровно, но я все-таки слышу нотки беспокойства. Они должны быть, их не может не быть по определению. В чем я уверен точно, так это в непоколебимой любви Грега к детям. Свою же любовь к ним я все еще в себе ищу, собирая по кускам в разбившейся вдребезги памяти. — Заснул. — Пошли, поговорим. — А... — Все нормально, от такого еще никто не умирал. А будет болеть — не будет больше лезть туда, куда я его просил не лезть. Молча поднимаюсь с постели и, вновь укутав озябшего Чарли пледом поверх одеяла, выхожу вслед за Грегом. Ночник оставляю включенным. Мало ли что. — Заходи, — приглашает он и кивает в сторону постели. Странно, но я послушно сажусь на край. Думать сейчас не хочется. Надумался, начувствовался за сегодня на долгие недели вперед. — Ты знаешь, кто это сделал? — вполне закономерный вопрос в моем положении. — Конечно. — Кто? — Те, кто продает наркоту в ниггерских кварталах. — Как он с ними связался? — беспомощно выдаю я, руки сами сжимаются в кулаки. — Шел, шел и связался, блядь, — Грег стоит напротив. Вся поза — защита. Скрещенные на груди руки, сведенные вместе ноги, высоко вздернутый подбородок. В глаза, правда, не смотрит. Отводит и разглядывает с интересом заштопанные мною носки на своей лапе. — В школе познакомился. Я думал, какие-то долбоебы с пивом и травкой. Видимо, недооценил. — И? — Что? — Делать что-нибудь будем? В полицию заявим? — И завтра София придет в изорванной юбке или, не дай бог, ее найдут за мусорными баками? Или может через неделю спалят этот дом? Я тебе, блядь, мэр что ли? Или коп, за убийство которого их всех сразу на кол посадят? Я никто и звать меня никак. Не стоит лезть с полицией. Надо самим все решить. — И кто решит? Ты? — нервная улыбка рябью проступила на лице против воли. — Я. — Они будут слушать гея? — вырывается нечаянно, но все-таки вопрос вполне логичный. Особенно здесь, в Техасе. Я уже за пару дней расклад здесь уяснил. — Я — Грег Нортон, а не гей, — он наконец присаживается рядом, а я даже забываю отодвинуться. Вообще, если подумать, я о многом рядом с ним забываю. И Чарли лишь еще одно оправдание. А может я просто устал. — Ты что, — пугаюсь окончательно, — к ним на разборки пойдешь? — На разборки? — переспрашивает он, улыбаясь. — Что за лексикон дедовский? Нет. Я не камикадзе. Есть один человек, проблему эту решит, если заплатить. — И чем ты заплатишь? — Как чем? — удивляется Грег и, зажав краешек между указательным и средним, трясет перед моим носом маленьким пакетиком с тремя туго скрученными шариками. Травка. Даже облегченно выдыхаю. — Рад? — Ну, не кокаин. — Кокаин дороже, — соглашается Грег и вытаскивает один шарик. — Курнем? С мгновение стараюсь переварить его предложение. — Курнем? — тупо переспрашиваю я. — Ну, да. Двух будет достаточно. А мы товар проверим. Расслабимся. Если сейчас не сделаю этого, я пойду убивать. — Ты... Ты только что чуть Чарли за это голову не отор... — Я — отец, и я решаю, что мне делать с детьми, — он смотрит на меня выжидающе, будто бы проверяет. Обиду я проглатываю. — Расслабимся? — повторяет он вопрос. — Расслабимся, — соглашаюсь я. — Щас только бутылку найду. Грег ухмыляется, и я вновь думаю, что у него есть поразительная способность мгновенно переключаться между всеми оттенками собственного настроения.

***

Честное скаутское, соблазнять пацана я вообще не хотел. Вот руки мои к нему прилипли совершенно случайно, а как язык во рту оказался — так это я его в чувства хотел привести. Или мы воду пили? Или я так своей порцией кайфа делился? Впрочем, понятия не имею, как мы оказались на постели в горизонтальном положении без трусов и резинок, но со смазкой. Хотя, кого я обманываю — конечно, знаю. — Ну? Продолжаем?