За бортом!

Оказывается, у пацана нос-то с горбинкой, а шея позади усыпана бледными веснушками. Второе даже мило. А вот горбинку только сейчас заметил. А ведь у идеального засранца Эндрю Голда все должно быть идеальным: длинные прямые ноги, отлично смотрящиеся на моих плечах и вокруг моих бедер, с острыми коленками и тонкими щиколотками, большие глазища с пушистыми, как у коровы, ресницами, широкие плечи и даже появившаяся из ниоткуда талия — голодает, бедненький. Конечно, с носярой не повезло. Раньше как-то не обращал внимания, а теперь смотрю, и сам факт существования этой чертовой горбинки воздух вокруг химикатами отравляет. Ну не может она существовать. Эту вздорную красотку с глазами-прожекторами, способными в случае чего аж темного рыцаря в Готеме на помощь призвать, сами серафимы, или кто там у них на небесах, лепили, а на профиле что, рука дрогнула? Передернуть на собственное творение решили? В таком случае не осуждаю, ибо лицемерно. Сам пару раз на придурка дрочил, чего стесняться. Или кто сломал? Странно это конечно. Во-первых, нехер произведение искусства клешнями всякими лапать — за это сажают вообще-то. Я лично, конечно, яйца бы оторвал, чтоб точно запомнилось. Во-вторых, Голд бы в долгу не остался, и одним носярой в итоге бы не обошлось. Однако лицо у него правильное, чистое. Ни единого шрама. Даже от прыщей. Пиздец, он человек вообще? Или это особый ген богатых? Ну и в-третьих, ринопластика хоть и стоит денег, но явно не тех, каких стоит яхта. Мог бы и потратиться, всего-то месяц с отеком ходить. Вон, мисс Стейтон какой себе профиль подарила на старости лет. А она, на минуточку, всего-то мадам в богом забытом борделе на отшибе Техаса. Может, на память памятную оставил, чтобы пялиться в зеркало и ностальгически шмыгать этим самым носом в попытках сдержать суровые мажорские слезы, потому что богатые не плачут, если слезы промокать придется не сто долларовыми банкнотами. Или батя разбил, а потом просто не дал залатать — наказал? Хуй знает, что у богатых на уме. Особенно у таких богатых, как Голды, где мозги напрочь отшибает от вседозволенности. Вообще, есть еще вероятность, что ему свой нос нравится, и это у меня проблемы. Не, вряд ли. Правда, если узнаю, что сломали, и что ломал не батя, найду и убью. Даже если ему этот новый нос дороже всех яхт на белом свете. Похуй, природа так Эндрю Голда не задумывала, а значит это преступление против нее. Био-экологическая катастрофа. В наркотическом дурмане эта мысль мне кажется на удивление самой удачной из всех, которые были до нее. Ну, почти всех. Одна у меня безоговорочный фаворит. Безусловный. Против чего ее ни поставь — выиграет. Это как договорной бой, где ты определяешь чемпиона. Где победит именно твой фаворит. Так и тут. Выбирай не выбирай, смакуй не смакуй, а желание выебать Голда перевесит любую злобу на всех его обидчиков вместе взятых. Да и есть ли они, эти обидчики? Мож сам рылом своим пропахал асфальт, а я уже себе невесть что выдумываю... Сладко потягиваюсь и падаю на спину рядом с развалившимся на кровати пацаном. — Все? — спрашивает он и удушливо краснеет, не сводя мутноватых глаз с моей ладони на своей коленке. Обжигает? Соблазняет? Лучше и то, и то. Какие же ноги у него все-таки охуенные. В моих фантазиях эти десятки дюймов невъебенной красоты уже давно покоятся на моих же плечах. В его, видимо, тоже: язык тела и без того понятен и откровенен. Вижу даже в темноте, что хочет ко мне уже как с полчаса. Весь изъерзался, извелся, накрыло бедняжечку. Будь бабой, все бы легче пошло. Но на баб у меня не встает, как бы я ни пытался, поэтому даже хорошо, что пацан — это пацан. — Что — все? — с издевкой переспрашиваю я, и он смотрит, словно разреветься готов. Хера, его накрыло. Даже меня в средней школе так не вштыривало от парочки затягов, хотя тогда я ебался больше, чем словами разговаривал. Трава, конечно, забористая, но мы-то не дети, а Голд вообще обязан был кокаин на завтрак, обед и ужин жрать. Враки что ли? Неужто неебанный, нецелованный, нерастленный, невинный и весь такой — мой…? — Все… выкурили? — Все. — Надо, — он приподнимается на локтях и смаргивает непрошенные слезы. Какие-то мелкие капли, но даже они блестят в тусклом свете ново-старой, откопанной в гараже лампы. Хуя он фея, блядь, — проверить Чарли. — Лежи, — еле ворочаю языком, — не будет с ним ничего. — В смысле — не будет? — хмурится пацан и взлохмачивает и без того воронье гнездо на голове. — Ты его видел? — Видел. Не в первый и не в последний раз. Потом разберемся. Лежи. Возбужденный, отводит глаза и кусает губы. От него всегда пахнет то ли кокосом, то ли грушей, а сейчас еще и разгоряченным телом. Умел бы я краснеть — сгорел бы, ибо повод лежит прямо передо мной: идеальный, чтобы брать его. Медленно, быстро, неистово, днями и ночами напролет, — словом, по-всякому, как только захочется. На что фантазии хватит. А я тот еще фантазер. — Ты же… Губы у него мягкие и теплые. Он начинает отстраняться, заваливаться обратно на лопатки, и я, едва не падая следом, крепко сжимаю свободной ладонью чужую, удивительно тонкую шею, чувствуя, как нервно дергается кадык. Нехотя отстраняюсь, но в ядовитом омуте глаз не вижу ни злости, ни возмущения. Приятно. — Ты красивый, — неожиданно вслух проговариваю и без того всем на свете известную истину. Дурная избалованная натура под ангельской оболочкой — хочу ее, сил нет, хотя никогда не отличался особой тягой к мазохизму. А пацан существо такое, что завтра вторую половину лица раскрасить может. Ну и похер. Буду техасским уебищем, пугалом с полей. Когда рядом такая красотка, неважно, как выглядишь. Главное, что она именно с тобой, а не с кем-то другим. А уж это я обеспечить себе могу. На крайний случай в ход пойдут близнецы. Я же не слепой, вижу, как привязались. Все трое. Обдает адовым жаром и вышибает все мысли прочь, когда понимаю — тянется сам, к губам. Сначала несмело тычется, будто ребенок, а затем открывает рот, и меня окончательно сметает волной восторга. Словно на Рождество батя щенка подарил, а теперь тот лижется и радостно хвостом виляет. Пацан жарко, неистово вгрызается в губы и утягивает, цепляясь за плечи, за собой. Ладонями обхватываю его лицо, вдавливаю корпусом в скрипучий пружинистый матрас, чувствуя каждый его изгиб под собой. Но этого пиздец как мало. Хочу еще. Сжимаю бока, пока он из меня словно душу пытается высосать, медленно забираюсь ладонями под огромную футболку и смеюсь в чужие губы от ответной чувственной дрожи. Выгибается подо мной, нетерпеливо елозя задницей по простыне, а затем, будто по команде, натягивается струной, глухо постанывая в рот. На подбородке — ни намека на щетину, а нежная шея пахнет до фейерверков в голове. Надо узнать, что за гель, блядь, и выкинуть к чертовой матери, потому что чую — скоро будет вставать от одного запаха. Скольжу губами по впадине между ключиц, слегка прикусывая совсем тонкую гусиную кожу, вылизываю плечи с особым упоением и вновь целую, отмечая, с каким восторгом мне уступают. Поддаваться для Эндрю Голда так же естественно, как и кулаками размахивать. А между ягодиц — гладко и тепло. Дырка узкая, неподатливая. Палец с трудом пробивает тугие мышцы, и пацана прошибает судорогой. — Тише, тише… Он доверительно выдыхает и вновь тянется за поцелуем, больше не цепляясь за плечи, вгрызаясь в них короткими ногтями, а лишь крепко обнимая. Пользуюсь этим, как последний гандон, но мне не стыдно. Добавляю второй палец и сквозь густую пелену восторга слышу балдежный скулеж, будто я и так недостаточно возбужден ощущением тугой дырки на пальцах, его разгоряченным телом и желанием поскорее оказаться в нем самом. Там, внутри, наверное, непередаваемо охуенно. Растягиваю медленно, смазки не жалею. Трусы со штанами давно на полу, футболка сбита у шеи. Удивительное зрелище, которое я вообще видеть воочию наяву не планировал. В мокрых снах, в пошловатых фантазиях — пожалуйста, но прямо в своей спальне, в которой раньше занимался любовью только со своей женой, в которой спал в полном одиночестве после ее смерти, в которой предавался пустым мечтам… — Хватит… уже… давай… — выдыхает пацан и облизывает сухие губы. Пальцы скользят в нем свободнее, и пульсирующая покрасневшая дырка уже не стремится плотно сжаться, стоит мне на мгновение отпрянуть за добавкой смазки, а жалобно хлюпает, оставаясь ни с чем. — Не хватит, — твердо заключаю я и удовлетворенно хмыкаю, поднимая на него взгляд. Жадный, донельзя раскрытый уже тремя пальцами, такой податливый — и весь мой. В расширившихся зрачках читаю призыв, нет, немедленный приказ делать все, что угодно, лишь бы потушить разрастающийся внутри пожар. Не терпится? Мне тоже. В воскресенье загляну в церковь, Иисуса за такой подарок, не иначе как свыше, возблагодарю. Надо будет, и причастие приму. Как тут верующим не стать, что это, если не чудеса? — Давай же, ну… — страстно шепчет Голд и хватается за запястье той ладони, которой я медленно ему надрачиваю. С губ чуть не срывается насмешливое «ты же целка», но совершенно вовремя вспоминаю, что все происходящее действительно не сон. Незачем сеять в и без того бедовую головушку никому ненужные подозрения. Мало ли, блядь, заколосятся. — Давай, — упрямо повторяет пацан на выдохе. Нет, когда просят уже в третий раз, отказывать неприлично. Я джентельмен. Мне вот жена всегда говорила, что я в беде человека не оставлю. Слишком, мол, ты добрый, Грег. А тут засадить в упругую дырку и драть до последней капли хочется даже сильнее, чем дожить до рассвета. Все равно завтрашнее утро от вчерашнего отличаться ничем не будет. Только новые переживания. Как же надоело все… Растущую липкую тревогу прогоняю так же легко, как переворачиваю на живот стонущего мажора. Тот тут же встает на колени и, будто вышколенная харлингская шалава, вжимается упругим задом с пульсирующей мокрой дыркой в мои бедра. От такого отказываться грешно. Нетерпеливо провожу ладонью по члену и тыкаюсь мокрой головкой в тугое очко. — Больно… — еле слышу я, стоит мне податься вперед, направляя себя рукой. — Терпи. Подаюсь чуть назад и засаживаю по новой. Легче, но не то чтобы очень. — Блядь, расслабься… — смазки хоть отбавляй, и все равно еле втискиваюсь в судорожно сжатую дырку. Ощущения не из приятных. От такой боли и протрезветь недолго, а трезветь я не хочу. Потому что тогда придется отвечать на самый отвратительный вопрос — что я сейчас делаю? — Больно… — Ну, блядь, терпи! — рявкаю прежде, чем толкаюсь вглубь до упора, едва не выскользнув из узкой задницы. Даю время привыкнуть, выцеловывая блеклые веснушки на шее, пересчитывая их языком. Хорошо, что их много. Есть, чем отвлечь. Без предупреждения толкаюсь вновь и, вместо того, чтобы трахать медленно, растягивая это потекшее по венам и мозгам тягучее наслаждение наподольше, начинаю долбить с такой яростью, что у пацана моментально разъезжаются колени и не остается сил даже стонать. Только хрипеть, и то почти беззвучно. Непривычно, когда не подмахивают, но чего ожидать от зажатого недо-пидора? Если кто его и трахал, то все забылось за давностью лет. А если не трахал, то даже лучше. Я люблю быть первым. Не во всем, конечно, но в этом — очень даже. Я не осознаю, где кончаются мои фантазии и начинается явь. Под травой, вдыхая все еще отравленный смолами воздух, с силой вдалбливаюсь в растраханную, мягкую задницу. Ничего не вижу, кроме выступившей на шее испарины, и поэтому слизываю языком сладковатую муть. Ведь у него все вкусное, все идеальное. Кроме, правда, гребанного носа. Всех, блядь, линчую. Каждого гандона. Найду и распотрошу. Запредельное удовольствие, которого не было так давно, что теперь оно кажется чем-то новым и доселе неизведанным, бьет по мозгам. Хочется выть от того, как туго и охуенно, но из груди вырывается только рык. Член исчезает в мокрой дырке, и я растягиваю полужопия большими пальцами, чтобы входить еще глубже, с досадой наблюдая, как собственные яйца бьются о его бедра. Глубже некуда, и я впервые задумываюсь о том, что хотел бы член подлинее. Никогда до этого не хотел, а тут озарение снизошло. Или еще парочку рук. Или два члена. Или возможность размножиться, расклонироваться и драть так, чтобы безостановочно орали и скулили. Глубже, сильнее. Хочется спустить в него, а после повернуть на лопатки и вновь брать, чувствуя, как вытекает сперма со смазкой, как размякшая дырка уже не держит и член пролетает со свистом, долбя замученную простату. Но у нас тут безопасный секс со всем уважением к партнеру, на которое способны два гандона в комнате — я и презерватив на моем стволе. Надо же. Даже шутить в своей голове успеваю. Утыкаюсь лбом в чужой взмокший затылок. Ебать, конечно, от него ведет. Запах растраханного тела заводит похлеще отборной порнухи и самой умелой шлюхи. Потому что стонущее подо мной тело, крепко сжимающее в кулаках простынь и жмурящееся от каждого нового толчка, не принадлежит шлюхе. Нависаю над пацаном на вытянутых руках, пока он несмело, скорее на автомате, пытается отклянчить зад навстречу моему члену. Неужели так понравилось? Мне тоже, Голд, очень нравится. Жестко тебя долбить даже приятнее, чем бить. Опускаю глаза вниз и понимаю, что на такой красивой белоснежной заднице отлично бы смотрелась моя ладонь. Не отказываю себе, бью наотмашь, и пацан, вздрогнув с неожиданности, будто бы придя в себя и тут же зашипев рассерженной кисой, сладко сжимается вокруг моего члена. А затем еще раз. И еще. Мне хватает всего нескольких глубоких рваных движений, чтобы наконец рухнуть под волну оглушающего оргазма и только на миг ощутить себя сытым.

***

Передо мной — школьная парта. Не из какого-то дешевого пластика, несколько раз перекрашенная, а настоящая, дубовая. Ее не отодвинешь, ведь ножки крепко прикручены к полу. Я не знаю, где я, и все же мне надо подготовиться к латыни. Но я не люблю латынь и готовиться к ней не хочу. Зачем изучать язык, на котором говорят разве только долбоебы-профессора и врачи? Я вот не хочу быть врачом. А если бы даже и хотел, мне бы никто не позволил. Лучше уж китайский — и позволят, и пригодится. Но здесь китайский под запретом. Даже узкоглазых нет, а из цветных только арабы и ниггеры. Я моргаю, и передо мной больше нет дубовой парты с прикрученными к полу ножками. Только длинный узкий стол и тарелка тыквенного супа. Я люблю тыквенный суп, а вот сидящего напротив ниггера не люблю. Не потому что он ниггер, и не потому что он не похож на тыквенный суп, который я так люблю. Просто меня бесит его надменная рожа. Еще пятьдесят лет назад мы бы в одном сортире не срали, а теперь я делю с ним комнату. Я говорю это вслух, но собственного голоса не слышу. Опускаю глаза вниз, и вижу, что я без ботинок. Туфли висят на фонарном столбе. Они дорогие, но мне их не жалко. Наверное, я могу купить новые. Нет, я точно могу купить новые. И фонарный столб я тоже могу купить. Я даже могу купить тот длинный узкий стол и ту дубовую школьную парту. Это ниггер закинул на фонарный столб мои туфли. Я хочу ударить его, потому что не хочу покупать ни новые туфли, ни фонарный столб, но руки ватные, неподатливые, я словно под водой ими гребу, и ниггер бьет первым. Мне не больно, и все же я падаю. Он нависает надо мной огромной черной тенью. Ясное дело, он же ниггер, и тень у него ниггерско-черная. Однако стоит мне схватить его за кончик красного галстука, как он исчезает, рассеиваясь по ветру пеплом. Я его убил?

***

Просыпаюсь от ледяного кошмара рывком и тут же со стоном подаюсь назад, на спину. Сна уже не помню. Никаких подробностей. Только липкий страх и отвращение. Пиздец, меня Грег из окна вчера выкинул, что ли? Или я сам решил полетать, как мутанты из любимых мультиков близнецов? Блядь. Картинки прошедшей ночи проносятся перед глазами самой яркой слайдовой презентацией. — С добрым утром. Поясницу прошибает острой болью, но с неожиданности подбрасывает на постели так, что аж на локтях удается приподняться. С трудом, правда, на них удерживаюсь, трясусь, словно новорожденный козленок. Хотя кто из нас двоих козел? — Ты… — не нахожу слов и краснею. Собственно, в презентации на тему прошедшей ночи нет слайда, на котором меня бы принуждали. — Кого-то другого ожидал увидеть? Я молчу, переваривая каждую мелкую деталь, которую могу вспомнить, но отчетливо вспоминается только чужой член в собственной заднице. — Учитывая, как ты ночь отработал, тебе полагается награда. Спускайся, я даже завтрак приготовил. И душ прими. Чарли и то лучше тебя выглядит.