За бортом!

Коробка с огромной буквой «Э» не может принадлежать мне. Во-первых, допустим на мгновение, что она названа так, потому что буква «Э» намекает на первую букву моего имени, но она так же может принадлежать и какой-нибудь Элли, Элеоноре или Элизе — кому угодно, и меньше всего мне. Однако никаких Элли и Элиз, а уж тем более Элеонор я не знаю. Поэтому неубедительно. Во-вторых, допустим еще на одно мгновение, что коробка действительно моя и только моя, а вот содержимое в ней ко мне не имеет вовсе никакого отношения. Тогда встает другой вопрос: к кому оно имеет это самое отношение и почему находится в моей коробке с первой буквой моего имени на боку? И последнее, но немаловажное замечание: если сойти с ума и все же представить, что не только сама коробка, но и ее содержимое мое и ничье больше, то почему все это обмотано старым скотчем и спрятано в самом темном из четырех углов гаража, а не поставлено в шкаф на втором этаже или не подожжено в мусорном баке? Нет, вряд ли. Нет. Трусы мне явно малы (а той же самой Софии на грандиозный вырост), как бы я их ни тянул и ни прикладывал к себе, а вот туфли подходят, как влитые. Сорок первый размер, удивительно, никогда не обращал внимания. Никогда — это весь месяц, что я здесь загибаюсь аки раб на хлопковых плантациях. Правда, те, что сандалии, жмут мизинец, однако, например, на шпильках все же умудряюсь поймать равновесие. Бюстгальтеры тоже не лезут. Даже на груди не сходятся, если они, конечно, не предназначены для удушений, зато вот чулки самой разной масти: и с лентами, и с поясами, и отдельные — всех узоров и всех орнаментов удивительно точно ложатся на голень. Пришлось штаны приспустить и одну ногу вытащить, чтобы точно убедиться. Натянул, даже не порвал нигде. Чем дольше роюсь в коробке, тем больше вопросов. Безвкусица какая-то. Я вряд ли смог бы себе такое купить. Преступление против моды, здравого смысла, возраста и вообще чувства прекрасного. Что за рюши, что за крой? Что за цветочек, что за красный цвет? Вот эти, с черным кружевом, еще ничего. Парадные небось. Для особых случаев. Когда добираюсь до середины спрессованной горы женского белья, понимаю, что спрятанный под слоями одежды вибратор смотрит на меня, а я смотрю на него. Запакованный в заводскую коробку, почти новый, потому что пломбы вскрыты. Не решаюсь его открыть и бросаю обратно, рассмотрев год выпуска. Надо же. Три года назад. Шнур внутри скручен так, что становится ясно — не пользовали. Даже не знаю, что отрезвляет меня сильнее: он или приглушенный шорох покрышек вернувшегося Грега.

Ранее утром

С самого утра творится какая-то хуйня. Будто бы вчера мне одному приснилось. Грег все так же смотрит на меня полуглумливо-полуснисходительно и даже не комментирует мои бессильные попытки держаться прямо. В столовой никого нет, а от него ни шутки, ни привычного обжигающего затылок взгляда. Внимательно слежу, как он заливает хлопья молоком и достает из тостера подгоревший тост — завтрак сварганил, как же, прямо шведский стол, фуршет на пятьсот персон, не стыдно и английскую королеву на чай пригласить — готовый к любому идиотскому выпаду, но Грег молчит. Может, я до сих пор во сне? — Жри, — беззлобно кидает он, ставя передо мной тарелки: одну с несквиком близняшек, другую с вываленными на поджаренный хлеб остатками вишневого джема. Нет, не снится. В моих снах Грег гораздо обходительнее. — Благодарю, — выдавливаю из себя и, чертыхнувшись, ерзаю задницей по деревянному стулу. С усмешкой смотрю на Грега, вновь ожидая от него хоть какой-то реакции, но он тут же отводит глаза. Кто из нас поруганную невинность изображать должен? Вроде бы я. И все же это именно Грег вертится на кухне волчком, моет посуду, на меня не смотрит и проверяет часы на запястье каждые несколько секунд. Ему неловко, и эта невысказанная словами, но подтвержденная всеми действиями и жестами неловкость, как пожар, перекидывается в том числе и на меня. Тишина начинает давить хуже пресса на каком-нибудь сталелитейном заводе, и я все-таки решаюсь спросить, не желая больше томиться в ожидании мало-мальски простого разговора: — Кого-то ждем? — Фреда, — односложно отвечает он, все еще не глядя в мою сторону. Становится противно, словно меня намеренно избегают. Пытаюсь припомнить события прошлой ночи. Может, я его обоссал? Мне, конечно, хотелось когда-то, тогда еще было желательно, чтобы он корчился от боли где-нибудь на асфальте рядом с мешками мусора и крысами размером с кошку, но не во время секса же. Нет, задумчиво хмурюсь, вроде ничего такого не произошло. Все по обоюдному согласию и ко взаимному удовольствию. Как бы не прискорбно это было сознавать. Отдался, как шалава на выпускном и попал в ловушку: и вспоминать противно, и повторить хочется уже на трезвую голову. — Я не готов сегодня работать, — пытаюсь хоть как-то поддержать разговор, мгновенно сошедший на нет. К тому же говорю чистую правду: я с такой стреляющей поясницей точно ничего не подниму и никуда жестче подушки или дивана не присяду. Вон, чуть в душе не навернулся, чудом равновесие удержал. — Не ты, — надо же, какая честь, спиной поворачивается. — Я поеду. А вот и он... Замираю с ложкой у рта, наблюдая, как он, морщась, надевает кожаную куртку и проводит пятерней по взлохмаченным смоляным волосам, глядя в поеденное кое-где ржавчиной зеркало у входа. — В таком состоянии? — он же вчера едва на ногах стоял, даже если убрать все эти приторные вздохи и ахи, картинно нахмуренные брови и по-актерски состроенные жалостливые морды. Стояло у него совершенно другое — и моя задница это прекрасно помнит. В конце концов, полчаса секса, хоть и жаркого и больше похожего на случку двух кобелей, и полчаса тяганий на своем горбу килограммов шпона явно не эквивалентны по затраченным усилиям. — А в каком еще? — спрашивает он удивленно, лишь во второй раз за утро посмотрев на меня. И быстро опустив глаза, притворяясь, будто ищет что-то на полу. Гордость мою, блядь, растоптанную? Ну, подними. А, да, забыл, ее ж поднять — это за мылом в тюрьме нагнуться. Не по-пацански. — Нам деньги не нужны? — Нужны, конечно, но тебя хоронить они тоже… — пытаюсь отшутится, понимая, что от меня просто-напросто бегут, словно от шалавы какой-то. — Кремируешь. Всего десять баксов, — он постучал себя по карманам, достал ключи и подбросил на ладони. — Я пошел. — Стой! — подскакиваю на месте и морщусь, спину простреливает адской болью. Он недоуменно оборачивается. — Быстрее, — говорит он, кивая на дверь. — Фред ждет. — Ничего сказать не хочешь? — спрашиваю я наконец совершенную глупость. — О чем? — вижу, что играет роль, но почему, понять не могу. — О том, что было ночью? — А было что-то выдающееся? Дергаюсь, как от удара, но не могу и рта раскрыть, как тот добивает: — Не знаю, что ты себе надумал. Трахнулись и трахнулись. Не в первый раз. И, — уголки его губ приподнимаются в презрительной усмешке, — не в последний. Мы же женаты. Бывай, лю-би-мый. Я даже не успеваю возмутиться, как он хлопает сначала москитной сеткой, а затем и дверью. Все это больше похоже на побег, чем на парадное шествие.

***

Чарли, щедро забинтованный там, где хватило бинтов, теперь притворяется уличным котом: шипит на каждую мою попытку обмазать его дурнопахнущей, но вполне эффективной мазью от синяков. Всего доллар, а синяки рассасывает со скоростью, с которой порой близнецы успевают изничтожить пиццу. Вон, у Грега сегодня такая рожа была, хоть на документы иди фотографируйся. — Не дергайся, — Шон и Рон, рассевшиеся на втором этаже кровати в компании многочисленных плюшевых игрушек, явно девчачьих, доставшихся по наследству от Софии, с непомерным любопытством наблюдают за моими тщетными попытками притвориться дипломированным врачом на дому, изредка комментируя происходящее. В основном не в пользу Чарли. Его ссадины, ушибы и побитое лицо с налившимся теннисным мячом синяком под глазом стали поводом для новых поучительных и злорадных шуток. — Сиди, молчи! — огрызается Чарли исподлобья. — Пф! — Рон только высовывает маленький острый язык и в следующее мгновение заливается злым хохотом, стоит Чарли дернуться в его сторону. Заливается, потому что тот даже встать без моей помощи не сможет, что говорить о поимке реактивных младших братьев, которые мгновенно перелезли вниз. — Лежи спокойнее. — Заживет и без этого, — бахвалится Чарли, но только поудобнее подставляет ушибленное плечо и довольно поджимает губы, потому что мазь еще и охлаждает. — Ага, до свадьбы. — Фу! — Буэ! Близнецы словно продолжение друг друга: один только думает — другой уже говорит. — И я должен лежать? — насупившись, бурчит Чарли, не обращая внимания на кривляния мелких. — Весь день? А где София? — София в школе. Может и неделю, — я с усмешкой пожимаю плечами, на что мальчик только сильнее ощетинивается и практически на глазах превращается в дикобраза. — Тут скучно! Притащите сюда телевизор! — Еще чего, — ага, щас. Разбежался, совсем, как отец. Принеси-подай, в ноги поклонись. — Это тебе еще папа ремнем не вмазал, — кусая медвежье ухо, гаденько улыбается Шон и начинает ехидно хихикать, отчего у Чарли на лбу аж вены вздуваются. — Смотри, как бы тебе не вмазали! — А что мне сделаешь? А? И вообще мне-то за что? Это тебя побили! — Да! На! Получай! — легко отбиваю летящего крокодила, длинного, потрепанного, но, видимо, одного из так называемого трио-любимчиков близнецов, куда помимо этой беззубой рептилии входил игрушечный танк, единственный на двоих, и бежевый мишка с четким распорядком ночевки: по четным числам у Шона под одеялом, по нечетным у Рона под мышкой. Агрессия крокодила не снискала военного успеха. — Контратаковали, — сообщаю я с тяжелым расстроенным вздохом, поднимая несчастного с пола и отряхивая его от мнимой пыли. Я уже утром успел полы помыть, откуда ж ей взяться? Крокодил смотрит на меня заинтересованно, словно впервые видит. — Кто лапку его будет лечить? — А надо полечить? — с удивлением спрашивает Шон. — Это крокодил. Он даже против тигров сражается. — Ага, он антилоп ест! — восторженно хлопает глазами Рон. В голове мелькает мысль настроить «детский доступ» ко всем телеканалам. Нехрен всякую хрень, пока я не вижу, смотреть! — А это старый крокодильчик, — глажу я игрушку по голове. — Надо ему забинтовать лапку. — А что ты с ним, как с маленьким говоришь? Он старый, значит, уже большой! — сидевший на постели Шон подходит все ближе, пока я копаюсь в проржавевшей металлической коробке, оборудованной на скорую руку под аптечку. Лекарства хреновые, половина из них просрочена или неэффективна, но выбирать просто не из чего. — Потому что всегда так говоришь, если любишь, — кусочек бинта, короткий и потрепанный, я нахожу под целыми листами таблеток от тошноты. Его хватает даже на шикарный бант на лапке. — Чушь какая, — выдает Чарли презрительно и отворачивается к окну. Смартфон у него Грег забрал, планшета нет, а София его скорее из окна выкинет, чем к ноутбуку даст прикоснуться. Она таскает его с собой буквально повсюду, бережет, как родной, и запрещает приближаться даже мне. — Не твой, вот ты и бесишься, — Шон принимает у меня из рук потерпевшего, бережно его обнимая и наглаживая, пока едва слышно бурчит себе под нос, пытаясь спрятать проглядывающую улыбку. — Спасибо… Улыбаюсь в ответ и одним движением ерошу его тонкие детские волосы. Комната, темная, плохо меблированная и вряд ли подходящая для четырнадцатилетнего мальчишки и двух пятилетних близнецов, моментально озаряется, стоит только Шону и Рону заливисто захохотать. Через несколько часов, закончив наводить порядок в шкафчике над раковиной, в котором я решал по какому признаку расставить банки: по назначению, по размеру или по цвету — тщетно пытаюсь найти себе занятие. Но ужин у нас давно приготовлен, посуда вся помыта, а Чарли, напичканный жаропонижающими таблетками, успокоительным и обмазанный лечебной мазью, сопит от переутомления. Чем я занимался раньше? Точно не работал. Может, действительно Грегу изредка помогал? В этой глуши можно сойти с ума и свихнуться прежде, чем доедешь до мало-мальски адекватного психотерапевта и сможешь купить себе антидепрессанты. Делать абсолютно нечего, если умеешь правильно расставлять приоритеты. А я, судя по всему, мастер тайм-менеджмента. Может, работу поискать? В газете, наверняка, будут объявления... А близнецов тогда с кем оставлять? С Чарли! Точно, работа должна быть во второй половине дня. Отлично, займусь этим как раз вечером, когда придет София и сможет проконтролировать и близнецов, и Чарли. Тогда получится сосредоточиться и не отвлекаться. А пока надо убить время. Брожу по дому, словно привидение, и бездумно поправляю все брошенное и раскиданное. Однако оно имеет свойство заканчиваться, и тогда я сажусь к телевизору. В нем крутят повтор вчерашней серии «Милых костей», поэтому удается забыться хотя бы на сорок минут, пока близнецы с галдежом и криками пытаются забраться на свой любимый сук во дворе. Смотрю уже не в экран, а на них и думаю: прикрикнуть, отругать или оставить все, как есть? Если упадут — будут плакать. Если отругать — огрызнутся и, не дай бог, напрыгнут, пошатнут мою и без того неустойчивую психику своими воплями. Прикрикнуть — не заметят. Прислушиваюсь, вырубая телевизор, потому что они перемещаются на другой сук, именно тот, который мне не нравится. Нет, все-таки надо их загнать в дом и посадить за книги. Обычно они сопротивляются, орут, не хотят даже в их сторону смотреть, но потом и за уши не оттащишь. Любимая энциклопедия — про Китай. В самый большой восторг их приводит статья про иглоукалывание и женьшень. Я его, блядь, наизусть уже выучил, потому что они мне по слогам его читали чуть ли не каждый день. Однако мы и без того перерыв сделали, пора возвращаться к домашнему обучению. Мои дети не пойдут в первый класс, не умея читать и складывать три плюс два. — Домой! — беззлобно рявкаю я, высовываясь из окна. Мелкие копошатся уже у корней деревьев и что-то роют с собаками. Надеюсь, блядь, не трупы закапывают. Хотя с этих станется. — Домой! Вы слышите?! — Щас! — деловито отмахивается Рон. — Не щас, а уже! Топай давай! — Ага! — совершенно не обращая на меня внимания, зеркально брату отмахивается Шон. Выдыхаю. Смысла сейчас ругаться нет. Надо действовать. Приходится их тянуть за уши и под «собачий» душ сгонять, прямо из шланга в ванной пол заливать — мелкие закапывали банановую кожуру и все перемазались.

***

Когда провожу время с детьми или наблюдаю за ними, слушаю их бесконечный бубнеж по поводу всех важных проблем, свои собственные мысли и переживания отходят на задний план. Сегодняшнее утро и вчерашний вечер кажутся мне чем-то далеким и, по правде говоря, фантастическим. Словно это было не со мной, будто бы я просто посмотрел очередную серию сериала про чью-то жизнь и вдохновился. — Ты слушаешь? — вздыхает Шон. — А? Что? — Они хотят книгу про Древнюю Грецию, — поясняет Чарли рядом. Укутанный в одеяло, разморенный крепким дневным сном, он спустился от нечего делать к нам на первый этаж, дабы доставать младших братьев и попробовать выторговать очередную серию «Сверхъестественного». Телевизор я выключил, и Чарли не оставалось ничего другого, кроме того, чтобы сидеть сычем и пялиться на то, как мелкие пытаются прочитать статью про фарфоровые горшки. — Я тоже много чего хочу, — кроссворд в газете никак не решается, не могу вспомнить столицу Южно-Африканской Республики. По-моему, их там три. Или все-таки две? Нет, три. Парочку вакансий я таки нашел: официант, курьер и мойщик машин. Хочется пойти официантом, посмотрим, возьмут ли. Несколько баксов в месяц лишними не будут. — Она у нас есть, — как что-то само собой разумеющееся объясняет Чарли и тяжко вздыхает. Слишком показательно, чтобы я не оторвался от подсчета количества ячеек. — Так достаньте. Рук, что ли, нет? — Она в гараже, — шелестит Рон и смотрит на меня умоляющим взглядом. — Эта надоела, — Шон кивает на засаленный разворот с древней китайской медициной. Вашу ж мать, если читать эту хуету по несколько раз на дню, то, конечно, рано или поздно она надоест до блевоты. — Идите в гараж и достаньте. — Мы не дотянемся! Ой, блядь. Еле сдерживаюсь, чтобы не выругаться вслух. — Хорошо, сейчас, — глубоко вздыхаю и с тоской понимаю, что меня гонят с нагретого места: я лежу на диване, вытянувшись во весь рост, пятки мне греет тощая задница Чарли, под головой вместо подушки лежит перевязанный марлевым бинтом крокодильчик. — Ну? — нетерпеливо поддакивает Шон, стоит мне начать медленно вставать и искать босыми ногами тапки. — Сейчас я никуда не пойду… — Принеси-и-и-и! — начинает ныть Рон и теребить мою штанину. — Принесу, хватит реветь!

***

Нет, коробка показалась мне подозрительной с самого начала. И вот, судя по всему, не зря. Грег хлопает дверью старого пикапа Фреда, тут же срывающегося с места и исчезающего за поворотом на шоссе, и замирает, наконец заметив меня, стоящего под тенью от единственной лампы в гараже со скрещенными на груди руками. — Чего застыл? — спрашивает он удивленно и подбрасывает в руке ключи. — Что это? — киваю я на коробку возле себя. Его лицо, моментально оцепеневшее в ужасе, поражает лишь на мгновение. Через секунду от этого ужаса не остается и следа, зато появляется именно то, чего я терпеть не могу. Насмешка и удовольствие от предстоящих унижений. Моих унижений. — Так это твое. — На меня не лезет. — Еще с молодости, — парирует он и улыбается собственной догадке. — А ты, че, примерял? Цокаю языком: — На глаз определил. — Может, — он двигается вперед, и я моментально понимаю, что все это время меня откровенно смущало. Он мертвецки пьян, — ты их сейчас примеришь? Я не успеваю отступить, боязливо размышляя, пьяница он, в конце концов, или нет, и меня прижимают вплотную к верстаку, хватая за запястья и болезненно их выкручивая, заставив широко расставить ноги. — А? Не хочешь переодеться? — Ты с ума сошел... — шепчу я, не веря в эту бессовестную наглость. Надо прикинуть в уме, как его избить, чтобы он не загремел обратно в больницу. — Ты с утра сегод... Но меня затыкают поцелуем.