За бортом!

Гараж, в отличие от самого дома, я построил сам, с нуля. Конечно, спустя годы понял, что сделано правильно, а за что сейчас, понабравшись опыта, поотрывал бы руки. Но он — мое. Как дети, как блохастые собаки, как собственное дело. Здесь я ремонтировал пикап с утра до ночи, здесь создавал каждый комод и каждую вешалку, здесь подолгу бездумно сортировал шурупы и саморезы — по-своему переживал смерть жены. И здесь же спрятал ее вещи, те, что не успел увезти к Фреду на чердак. Как, блядь, он их нашел? — Ты пьян?! — возмущается пацан и пытается вырваться, но я крепко держу за запястья. — Пару бутылок… — утыкаюсь мордой в чужое острое плечо. Теплый, даже можно сказать, горячий. И пахнет вновь кокосом, по-девчачьи сладко. Ему идет. — Пара? Литров мож… Ай! Руки убери! Как наяву стоит перед глазами охуенный видок аккуратной задницы: нежная, светлая, с подрагивающей от предвкушения розоватой дыркой, а также отлично смотрящаяся на моем члене. Облизываюсь, вспоминая, как радостно долбил его, разомлевшего. — Болит? — вполне искренне интересуюсь я, и он удивленно округляет глаза. А что я такого спросил? Не в мясо разъебал, но и не по поляне выгулял, поэтому вполне нормальный вопрос. Даже джентельменский. — Болит? — переспрашивает Голд ошарашенно и вновь начинает брыкаться. — Болит, блядь?! Кое-как извернувшись, он пытается зарядить коленом между ног, но не успевает — я резко вдавливаю его в немного проржавевшую дверь пикапа и запускаю руку в штаны, наглаживая натруженную расщелину между ягодиц. — Ай! Грязно же! Почему-то сразу же понимаю, что он не о своей заднице. Комки засохшей грязи на пикапе я так и не отмыл. Сначала дожди каждый вечер, как по заказу, а потом как-то не до этого было. Зато тут же придумываю, как без особых усилий со своей стороны отполировать мою малышку, например, заставив пацана носиться с губкой весь день, запрятав перед этим садовый шланг. И глазам приятно будет, и дело полезное сделает, а то сидит, только пыль вытирает каждый день. Впору операции на сердце прям в гостиной проводить, так он чистотой озабочен. — Отстираешь, — говорю я и коротко целую в уголок плотно сжатых губ. — Сам, блядь, и будешь стирать! — шипит он гремучей змеей и виляет задом, дверь полирует. Молодец, привыкает, приноравливается. — Я? Не-е-е, любимый. Взгляд цепляется за выпотрошенную на земле коробку. Наконец вспоминаю, чего хотел и зачем вообще полез к нему лизаться. — Ну? Переоденешься… — и добавляю, словно он тут же согласится, — для меня? Конечно, согласится. Догонит и еще раз согласится. В глазах у пацана не синева высокого летнего неба, а буря в океане — еще чуть-чуть, и можно будет различить приближающийся девятый вал. — С утра это что было? — А что было? — невинно хлопаю глазами. Когда, по существу, нечем крыть, тактика игры в дурачка всегда срабатывает. — Ты совсем охуел? — шепчет он неверующе. Отступать некуда, поэтому я, понуро уткнувшись обратно ему в шею, бубню нечленораздельно и вполне искренне: — Прости. Походу, сраный Эндрю Голд ожидал чего угодно, но только не этого. — Вот зачем ты так? — он, чуть погодя, обессиленно утыкается носом мне в грудь, и тон его голоса не предполагает даже надежды на ответ. Впрочем, интересный вопрос, хоть и риторический. Я как раз пару часов назад сам его себе задавал, когда с Фредом шары гонял в бильярдной, попивая горькое помойное пиво. Ответ я так и не нашел, вернее, особо даже и не пытался, зато обнаружил в себе дикое желание поскорее потрахаться вновь. И не абы с кем — Харлинг даже в тот момент в голову не пришел — а именно с пацаном. Увидеть, как он, играя святую невинность, зажимает коленки, а после самозабвенно стонет на моем члене. Опять же уточнение: не абы на каком, а на моем. — Ну? — нежно целую его в шею, чтобы не вспугнуть. — Что за «ну»? — немного отстраняется он, руками упираясь в грудь, вновь готовый нападать и сопротивляться. — Коробка точно моя? Тяжело вздыхаю и отвечаю, впрочем, лишь полуправду: — Половина. Остальное… так… — Что значит «так»? — Ты все переспрашивать будешь? — кривлю губы в подобии улыбки и упираюсь руками по обе стороны от его лица. Ладонями чувствую подсохшие комки грязи. Нет, языком все-таки заставлю вылизывать, нахуй губку, а после вылижу его самого. В награду. Ему ж вчера понравилось, я видел. — Я уточняю, — когда он хмурится, становится совершенно другим человеком: черты лица заостряются, глаза темнеют, и в них рассматриваешь уже не цунами, а беспросветную темень космоса. Рожа такая лютая, словно он какой-то английский гопник из района. — Так чья она? Я в женское белье любил одеваться? — Ну… — криво усмехаюсь, отводя глаза, чтобы врать было легче. — Отчасти. М? Не хочешь… Ну? Примерить обратно? — Ой, бля, отвали! — пытается вырваться, но я вновь затыкаю его поцелуем. С досадой чувствую, что с каждым мгновением неумолимо продолжаю трезветь, но так скоро расставаться с эйфорией, под которую обычно попадает пьяный человек, не хочу. Если не буду пьяным, буду рациональным. А рациональность в моем случае не просто губительная, она уголовно наказуема — ведь я побегу каяться полиции и сдавать Эндрю Голда в руки его сердобольной суке-невесте и слезливым родителям. Любовью здесь не пахнет. Можно ли назвать любовью желание вытрахать из понравившейся бляди всю душу? Вряд ли. Вот и мои фантазии в сторону Голда ограничиваются исключительно горизонтальной плоскостью — разве ж это любовь? Просто давно у меня не было постоянной дырки, и я забыл, что такое: уламывать на секс. Вот и привязался на свою голову. Еще и к детям подпустил. Был бы шанс — оставил бы его там, в больничке. По сравнению с нынешними проблемами, долг перед банком, ипотека, да даже всевозможные выплаты по больничным счетам кажутся мелкой досадой, словно мне кто-то на ногу наступил в супермаркете и не извинился. Но это все второстепенное, на подумать потом, ведь сейчас Голд, безрезультатно насопротивлявшись, начинает отвечать пылко и страстно, заставляя меня терять остатки контроля. Руки сами в который раз ползут вниз, ложатся на аккуратную задницу, сжимают ее, разводя полужопия в стороны, а затем ныряют в штаны, наглаживая дырку. Жаль, пальцы грязные. — Эндрю! Эндрю! Ты где?! — моментально замираю под детским криком и чувствую, как деревенеет тело в объятиях. — Папа! Ты тут?! — Да! — пьяно рявкаю я, улыбаясь вытянувшемуся в испуге бабскому лицу Голда. Вот теперь, когда он не зол, а, как пойманный с поличным бурундук, насторожен, вновь выглядит смазливым пидором. — Сейчас придем! — Ждем! В тишине сумерек хлопает москитная сетка, и я теперь слышу гудение собственного сердца. — Отлипни! — бормочет пацан, но вырывается вяло, будто бы нехотя. — Не, давай, по-быстрому? — Отвали же ты от… Губы у него мягкие и раскрасневшиеся, мной уже вовсю зацелованные. — Грег! — М? — целую уже в алые щеки и тычусь в скулы. Исхудал, совсем обезжиренный. — Отвали или я тебе врежу! — Не врежешь, — как довольный, но очень наглый кот, трусь щетиной о его грудь, сжимая в тиски талию, которой нет. Не баба же он, в конце концов. — Врежу, — тихо обещает Голд и тут же отчаянно краснеет, перехватив мой внимательный взгляд. Красивый он все-таки, этого не отнять. — Не врежешь, — целую его в подбородок, затем вновь спускаюсь к шее, ловя еле сдерживаемые стоны. Он извивается, но все также вяло, будто бы пытается лишь распалить, мол, давай, напирай, пока я ломаюсь тут для вида. — Все… хватит… — а сам кладет руки на плечи, стоит мне задрать футболку и взять в рот горошины сосков. — Хватит… блин… Грег… Не здесь… — А где? — главное в этом деле — успеть подловить сопротивляющуюся жертву. — Ну… — он отводит взгляд, но ладоней с плеч не убирает. — В доме… — А это наденешь? — киваю в сторону уже явно им позабытой коробки. Как говорится: проси больше — дадут то, что надо. Он колеблется с мгновение, а после отталкивает от себя, с решимостью обреченного на смерть героя партизанской войны: — Ночью.

***

Удивительно, но держится он на каблуках уверенно и в меру расслабленно, хотя мне всегда казалось, что две ноги у него правые, а Господином Неуклюжестью его не назвали только, чтобы порадовать какого-нибудь прадеда из Голдов. С другой стороны, что я о нем знаю? Богатый пидор — вот и вся характеристика. Ну, если поискать в интернете и про мать с отцом нарою, но о нем, сколько бы София с Чарли перед экраном времени не провели, — ничего. А родители ведь не дети. Там и другой характер может быть. — Идеально, — довольно улыбаюсь я и растягиваюсь на кровати, заведя обе руки назад под голову. — Пройдись, конфетка. Туфли такие, конечно, не для стриптиза: лодыжки не вывихнешь, сустав не порвешь, кость не сместишь — каблук сантиметров восемь от силы. Но непреложный закон природы состоит в том, что длинные ноги смотрятся превосходно даже в шлепках и кедах, а на каблуках и подавно. Чулки в мелкую сетку с ажурным краем для пацана словно вторая кожа. Нигде не пережали, нигде не висят — обхватывают плотно, ровно так, чтобы появилось то самое животно-порнушное желание стянуть их зубами. А я стяну. Потом. — Тут не подиум, — ворчит пацан и взглядом натыкается на початую бутылку пива у лампы. — Пил? Снова? — Хочешь? — поднимаю брови я, а он лишь фыркает и, цокая каблуками по полу, встает рядом со мной. — Ну? Доволен? — ни грации, ни желания, одна обреченность и напускная скука. Напускная, потому что вижу, как игриво блестят глаза и как дрожит его осипший голос. Киваю вперед, нарочито показушно облизываясь: — Туда, давай. Пацан неохотно оборачивается и понуро цокает, дрожит, правда, но идет максимально ровно, почти плывет, а когда останавливается у края постели, даже кокетливо, по-шлюшьи, отставляет в сторону ногу. Мол, нате. Смотрите. Если трезво оценивать картинку, то она, конечно, на любителя: невъебенная красота длинных ног совершенно не гармонирует с крепким мужским телом и домашними боксерами, заботливо у меня спизженными. Но меня это почему-то заводит. Особенно когда вижу, как дрожат его колени от напряжения. — Неудобно? — спрашиваю вслух, и Голд опять краснеет. — Давай махнемся, и сам на свой вопрос ответишь, а? — огрызается, значит, все еще не смирился с отведенной ролью домашней давалки. Ну, ничего. С нянькой и уборщицей смирился, значит, и с этой обязанностью подружится. — Тогда, — довольно скалюсь, — разворачивайся и ко мне жопой… Пацан хоть и закатывает глаза, все же послушно упирается ладонями в матрас, затем одним коленом, потом вторым. Как собака вертится, будто бы хвост пытается поймать, и, наконец, садится ко мне спиной. Она у него ровная, идеально чистая, без прыщей или каких-либо шрамов. Спина богача, не знавшего в жизни ни лишений, ни проблем. — И че сидим? — налюбовавшись на острые лопатки и позвонки, тянусь к недопитой бутылке пива. — Понятия не имею, — фыркает он, задрав нос. — Ты сказал… — Ага, жопой, а не спиной. — Прям жопой? — уточняет уже немного боязливо. — Прям жопой, — если дать шанс на попятную, он же, сукин сын, ухватится. И тогда ни представления, ни даже обычного миссионерского секса с выключенным светом под одеялом мне не перепадет, а я столько выпил не для того, чтобы просто пьяно храпеть ему в затылок. — И как я тебе… — На локти и зад к потолку. И трусы сними. В них ебаться неудобно, пробовали. — Тц. Вообще, я уже давно заметил, что пацан общается односложно. Из него, конечно, можно вытянуть целый абзац, особенно если разозлить, но немногословность явно ему ближе. Но это даже хорошо. Не люблю языкастых, у них только один плюс — хорошо сосут. — Шире ноги раздвинь, — руковожу процессом, пока он, пыхтя, пытается кое-как поудобнее устроиться на кровати. Места так мало, что его охуенно блестящий, намытый зад оказывается на уровне моего твердеющего от таких незамысловатых, почти детских картинок члена. — Побольше надо было матрас купить! — в отчаянии вырывается у него, пока он пытается прогнуться и развести бедра. — А я люблю, когда тесно. Моя смуглая, почти кирпичного цвета ладонь ложится на эту охуительную жопу, словно примагниченная. Пацан непроизвольно вздрагивает и, изловчившись, глядит на меня исподлобья одним немигающим глазом. — Ближе. Еще чуть-чуть. Да, вот так. — И? Чт… Нет… Стой! Но уже поздно: я хватаю его за бедра и притягиваю к себе, садясь на кровати. Сначала выцеловываю поясницу, спускаюсь языком в ложбинку и обвожу натруженную, покрасневшую дырку. Пахнет пацан кокосом и хозяйственным мылом — чистый, значит. Скольжу внутрь, и слышу, как он нервно выдыхает. Дырка мягкая, горячая. Какая же идеальная задница! — Пре…крати… блин, господи, как же… — Нравится? — смачно вылизав, целую подрагивающие края и срываю очередной полувсхлип-полурык. — Не нравится! — звучит как-то совсем неубедительно. Давлю ладонью на поясницу, заставляя сесть на выпирающую ширинку джинс, примеряясь собственным стояком. Не, смотрится охуенно. Пятерней сгребаю его окончательно вставший член и яйца. — Точно не нравится? — издевательски уточняю я, и пацан ожидаемо не отвечает. — Приподнимись. Его всего трясет, пока я ему медленно надрачиваю, он даже бедрами виляет, как девка, когда та вот-вот кончит, но все равно выполняет то, что я приказываю. Нравится именно эта игра или привык чужие приказы выполнять? Не, откуда. Подчинению в постели учить надо, оно, как длинные ноги, тебе в ДНК при рождении не зашивается. А я у него первый. Я так решил, когда загнал шар в лузу. Там было так: попаду — я единственный и неповторимый, не попаду — Голд заправская блядь. Попал. Во всех смыслах, конечно. Выдавливаю смазку, уже пальцами развожу податливые мышцы, костяшками упираясь в зад. Дырка предсказуемо не закрывается, поэтому смазка нет-нет да течет по ладони. Ну, ничего. Тяжело при подготовке — охуенно при долбежке. — Аккуратнее садись, — предупреждаю я, растягивая края дырки одной рукой, а второй направляя каменный стояк. Мысль о презервативах как появляется, так и исчезает. Просто не надо в него кончать, а все остальное неважно. Пацан дергается, стоит головке пробить сфинктер. Конечно, о том, чтобы принимать меня всего и сразу, речи не идет, но никто и не просит. Мне самому приятнее натягивать медленно, гипнотизируя то, как мой член миллиметр за миллиметром исчезает в мягкой белой заднице. Настолько приятнее, что я даже перестаю ему дрочить, и теперь он сам, перехватив инициативу, постанывая на каждый короткий толчок вглубь, пытается довести себя до края. А моя ладонь непроизвольно ложится на низ живота, и я чувствую, правда, может мне это только кажется, себя внутри него. Вот же! Он стонет громче, стоит мне надавить, и это распаляет сильнее всех ажурных чулок вместе взятых. Плечи, шея, ключицы — все обслюнявил, но мне мало. Хочется его проглотить целиком. — Глубоко… — шепчет он, запрокидывая голову мне на плечо и поворачиваясь так, чтобы я смог поцеловать. Ну, я никогда от такого предложения не отказываюсь. Сладко сосаться он умеет. — Потерпи… — выдыхая в губы. И он терпит, бессильно поскуливая и извиваясь, ровно до тех пор, как я кончаю в него, ненасытно оглаживая острые колени с порванными мною чулками.

***

Просыпаюсь от того, что в глаза будто бьют фонариком — из небрежно задернутых занавесок, как назло, пробивается один-единственный, почти лазерный солнечный луч. Небось еще и самонаводящийся. Жмурюсь, зарываюсь лицом в подушку, и боязливо открываю один глаз. Поначалу показавшаяся тишина обманчива: на первом этаже кричат что-то про «монстров» и «спасение цивилизации», а на дворе, сквозь плотно закрытые окна, приглушенно работает мотор. Поворачиваюсь на спину, прислушиваясь к собственным ощущениям. Зад саднит, конечно, но, блядь, кабачок такой в себя пихать, и конь не выдержит. А в целом терпимо. Тем более вчера ночью из меня всю сперму вычистили, трахнули потом, правда, перегнув через бортик, но там я тоже против не был. А после… Разочарованно стону и закрываю сгибом локтя глаза. Нет, со мной точно что-то не то. Стоит ему меня поцеловать, а уж тем более мне вставить, как меня накрывает такое удовольствие, от которого сносит крышу и хочется вознестись. На крайняк — провалиться. Вот и вчера после какого-то совершенно удивительного секса, в процессе которого меня вертели во всех мыслимых и немыслимых позах, стоило Грегу лечь рядом и нежно поцеловать, как я мгновенно расплавился и вновь позволил делать с собой все, что угодно. Его пальцы то были во мне, то лениво надрачивали, всякий раз доводя почти до пика, но не давая спустить, то сжимали яйца, то выкручивали соски, но ни на секунду не оставляли в покое. И что он там прошептал на ухо? «Люблю»? — Блядь. Нет, теперь я себя прежнего понимаю. Уйти от таких эмоциональных качелей трудно. Детей бросить тоже не особо легко. Вот и получаем жизнь в тотальной нищете. — Проснулся? — не знаю, сколько я так лежал и как меня заебали в прямом смысле этого слова ночью, что я даже не услышал топот Грега. — Ага, — чудесно, еще и голос осип. Прочищаю горло и повторяю уже увереннее. — Ага. — Кашу будешь? — спрашивает он насмешливо. Ему-то хорошо, никто в жопу ему ничего не пихал. Подозрительно щурюсь: — Ты что от меня хочешь? — В смысле? — улыбается Грег. — «Кашу будешь»… — передразниваю его я. — Еще и кофе сваришь в постель? — О-о-о-о… В постель тебе завтрак принести? — он продолжает глумиться, а я зачем-то сажусь на кровати, ероша волосы, хотя мне за ночные заслуги перед мужем полагается проваляться до полудня. — Принеси. — И с ложки покормить? — чересчур довольный какой-то. Может, мне снится? — И с ложки покорми, — он с мгновение мнется на пороге, а затем топает вниз. Ну-с, полежу, подожду. Не принесет, я ему эту кашу на голову вылью. Не прогадал. Несет тарелку и кружку, словно имперские скипетр и державу на коронацию. Довольный такой, что аж страшно. — Чего лыбишься? — небрежно спрашиваю я, принимая тарелку. Каша, опять же, оказалась всего лишь залитыми молоком хлопьями. — Просто так, — и играет бровями. Меня воротит от грязных намеков вне процесса. Не нравится и точка. Но не успеваю я возмутиться, как меня целуют. И вновь так, что я забываю обо всем на свете, пока еще пытаюсь удержать тарелку в руках и не расплескать все на кровать.

***

У Софии день расписан по минутам. Во всяком случае до появления гадкого Эндрю Голда — был расписан. Она вставала раньше всех, даже отца, потому что кому-то надо было развесить постиравшееся за ночь белье, приготовить близнецам кашу, отцу — тосты с кофе, а Чарли и себе собрать на перекус в школу. Еще ей предстояло проводить ревизию холодильника и каждый раз держать в голове, чего не хватает. Ровно в восемь-ноль-три желтоватый автобус подъезжал к остановке, и она, вместе со своим бойфрендом-каблуком, готовым ради нее и в ниггерский квартал ночью сгонять, залетала на последний ряд, открывала учебники и пыталась решить то, что не успевала решить вчера из-за усталости. На уроках она внимательно слушала учителя, на обедах дисциплинированно не переедала, заботилась о фигуре. Если бы она была еще и некрасивой, на ее судьбе можно было бы ставить крест. А так вполне ничего. Бедная и не особо гениальная, так сказать, ничего выдающегося в плане мозгов, зато симпатичная и упорная. Шансы выбиться в люди все еще маячили на горизонте. После школы она или оставалась на кружках, тех самых дополнительных, которые так были необходимы для поступления в колледж, или шла на подработку, в забегаловку. На другое она не отвлекалась. Каждая потраченная впустую минута грозила ей непоступлением в колледж и прозябанием в Техасе. У нее не было мечты «покорить Нью-Йорк», «захватить Лос-Анджелес» или «оцепить Чикаго», но у нее так же не было мечты прозябать в Техасе. И все же сейчас она не встает раньше всех. Сейчас она не делает тосты Чарли, не отвешивает оплеухи близнецам и не ругается с отцом за просроченные платежи по кредитам. Всем этим сейчас занимается Эндрю Голд, и Софии невдомек куда девать лишние часы свободного времени. Неожиданно она успевает больше, спит дольше, ест чаще. Даже набирает пару лишних килограммов и в ужасе с трудом влезает в когда-то висящие на бедрах джинсы. — Ты куда? — спрашивает бессовестный блондинистый мажор, трущийся у микроволновки рядом с отцом, и София хочет огрызнуться, но тут же понимает всю свою глупость. Она вообще чаще всего понимала все быстрее, чем остальные. Ни Эндрю, ни отец не виноваты, что она жрет как не в себя. — На пробежку, — София натягивает капюшон спортивной толстовки и даже не замечает отцовскую ладонь, по-хозяйски оглаживающую поясницу их бесплатной кухарки и няньки. Ее волнуют собственные килограммы, а не их отношения, потому что она знает — у отца не может быть других отношений, кроме тех, что у него были с ее матерью. Те «шлюхи», к которым он ездит, те «бабы», которых он сюда приводил в тщетной надежде помочь и ей, и, прежде всего, самому себе — все они ничто по сравнению с мамой. Ведь маму отец любил, а их так… Использовал? Чем Эндрю от них отличается? Ничем. Вот скоро закончится его трехмесячный пробный период, и они разыграют карты, как и договаривались… Он уйдет восвояси, а они продолжат жить, как ни в чем не бывало. Зачем о нем слишком много думать? Верно, незачем. Поэтому Софии никогда не был интересен Эндрю Голд. Даже столовое обеденное меню ей кажется более насущным вопросом. — Вдоль шоссе не бегай, — предупреждает Эндрю и кладет голову отцу на грудь. Иногда так делала мама, и Софию аж передергивает, потому что мама и эта свинья капиталистическая сильно похожи. Тут уж слепым надо быть, чтобы сходства не признать. — Не буду, — бурчит она и срывается с места. Конечно, она бежит вдоль шоссе. Где еще ей бегать? По кукурузным полям? Или вокруг дома? Так она ничего не набегает, а основное свойство лишних килограммов — увеличиваться в геометрической прогрессии, но не исчезать по велению души. У Софии вновь весь день расписан по минутам. И конечно об этом знает не только она.