За бортом!

Я не запоминаю собственные сны в деталях, но понимаю, что все чаще после пробуждения со мной остается липкое чувство страха. Да, оно исчезает, стоит мне встретиться глазами с Грегом, или залезть под душ, да, от него не остается и следа, если мелкие начинают голосить по сломанной машинке или мишкиной разорванной лапе, но те мгновения, что я его ощущаю, кажутся порой бесконечными. Вот Грег снов не видит, сам мне сказал. Счастливый человек. — Эндрю! — Шон показывает мне забинтованного крокодила и, нахмурившись, приказывает. — Он уже выздоровел! Сними! — Сними! — вторит ему брат. Я откладываю свежий выпуск газеты с обведенными красным маркером предложениями по найму персонала и аккуратно, притворяясь настоящим ветеринаром, разматываю бинты. — Быстрее! — мелкие нетерпеливо вьются вокруг меня, потирая ладошки. — Он нужен нам прям щас! — Зачем? — только комкаю в руках бинты, как близнецы уже толкаясь в проеме вылетают из дома во двор. Вопрос так и остается без ответа. Впрочем, чего еще ожидать от двух детей, всю неделю занятых непонятно чем рядом с собачьей будкой, недавно только сколоченной Грегом? Понятное дело, что у них там проект масштаба ядерной программы. Небось, откопали где-то жестяные банки и теперь вовсю пытаются схоронить награбленные сокровища. Я ухмыляюсь их моментально раздавшемуся галдежу и вновь пробегаюсь по выбранным вакансиям: посудомойка — словно в двадцать первом веке так сложно приобрести парочку на десять-двенадцать комплектов и не искать каждый месяц человека; уборщик в местный хостел — приемлемо, но о контингенте все заранее понятно; официант в паб — их тут штук двенадцать на все село, чай, не Даллас; и вышибала — мое любимое. Драться я умею, убеждать тоже, морда только не ошпаренная какой-нибудь ревнивой дамочкой и без кинематографического шрама поперек глаза, поэтому вряд ли я со своей мордахой буду вызывать в пьяных дегенератах необходимые градусы ужаса. Впрочем, для охранника в каком-нибудь стриптиз-клубе нужно лишь умение скручивать в бараний рог тех, кто не понимает человеческий язык. Платили больше всех именно здесь, и я уже три дня, оправившись от предыдущих отказов в ресторанах и кафешках, мучаюсь дилеммой: пойти бдить длинные ноги танцовщиц или доводить до блеска липкие от пива столы? Тут, как ни крути, женский коллектив кажется привлекательнее, ну, по крайней мере, для меня. С другой стороны, стриптиз... Почему-то я уверен, что через дефис там самый настоящий бордель. — А где София? — свешивается с перил Чарли. Мордашка у него отъевшаяся: сидит целыми днями и ничего не делает, только читает что-то по школьной программе. — А она еще не пришла? — Нет… — он мотает головой и, лениво растягивая слова, спрашивает. — А ты что делаешь? — Да… Работу ищу. — А папа тебе разрешал? Сначала удивленно хлопаю глазами, а после как замахиваюсь в шутку, и, хотя достать я до не могу, мальчик уворачивается от воображаемой оплеухи. Значит, знает, что чушь порет. — Будет больше денег, купим мне новый телефон, тебе — одежду, — складываю газету вчетверо. — Или в обносках нравится ходить? Он поджимает губы и фыркает как можно громче. — Не нравится, — за него озвучиваю всем и без того известную истину. — То-то же. Поэтому даже не вздумай издеваться… А София точно не приходила? — Нет, — Чарли спускается с лестницы и льнет ко мне, совсем по-детски подставляясь под ласку. — Шмотки у стирки не валяются. — Странно, — он повисает на моих плечах, пока я сижу за кухонным столом, и лениво потягивается. — Я пойду, посмотрю, где она, а ты сваргань-ка чай. — Фуэ, — констатирует серьезно Чарли и высовывает язык. Удивительно, насколько он мелкий и худощавый. Когда ему продавали пиво по поддельным документам, разве не видели, что перед ними совсем ребенок? — Не «фуэкай», — легкий шлепок по жопе приводит его в чувства. — Зеленый чай полезнее кофе. — Откуда ты знаешь? — Оттуда, — добавляю еще газеткой по макушке, но Чарли изворачивается и понуро плетется к огромной десятилитровой бутыли. Вода здесь грязная, полуржавая, и Грег тратит последние деньги, чтобы мы не травились. Дожили, в сердце демократии питьевой воды у государства не допросишься. — Так, ставь чайник. Я пойду, поищу Софию. Конечно, первым делом спрашиваю образовавших ведьминский круг мелких, не видели ли они старшую сестру. От меня открещиваются, отмахиваются, и продолжают гипнотизировать лежащего в соляном круге крокодила. Надо им точно запретить смотреть телевизор вместе с Чарли: вчера они пытались в ванной вызвать какую-то Мэри, а когда я вышел в туалет ночью, то так испугались, что пришлось успокаивать их, захлебывающихся в собственных соплях, до утра. Обычно София наворачивает по три круга вокруг полей и, конечно, вопреки моему предостережению не бегать вдоль шоссе, она таки на него выбегает. Ну, добегается. Собьет какой-нибудь грузовик, рыдать сама же будет. Я ни слезинки не пророню. И шага по направлению к шоссе не успеваю сделать, как вижу дрифтующий по грунту черный блестящий форд. Даже не сразу понимаю, что он вовсе не заблудился, а вполне осознанно едет прямо ко мне. Блестящих фордов у друзей Грега не было, только ржавые пикапы и японские седаны за три цента. Только хочу подойти поближе к уже тормозящей машине, как с заднего сидения под громогласный гогот вылетает растрепанная и испуганная София, путаясь в своих ногах. Я даже подумать о том, почему она там оказалась, не успеваю, а девчонка уже вскакивает с земли и моментально оказывается за мной, трясясь, будто бы ива на ветру.

***

Как назло, солнце палит изо дня в день уже вторую неделю подряд. Даже кукурузные поля рядом с домом и те пожелтели: сначала листья прогибались посередине, а сейчас и вовсе увядают. Небо совсем выцвело, выцветала и земля. Кто-то из соседей жаловался на приближающуюся засуху и нерасторопность властей, которым важнее было провести гей-парад, чем поддержать мелких фермеров долларом. А сегодня так вообще — пекло натуральное. Если бы не пацан со своим «дай помажу от загара» и «так рак заработаешь», я бы вновь завтра валялся с облезающей от ожога спиной. С Фредом мы работаем полуголые с завязанными платками лицами и канистрой питьевой воды рядом, но надолго нас под выжигающим все живое солнцем все равно не хватает, и уже ближе к двенадцати, всего через три часа после начала сборки беседки, мы решаем сделать перерыв. — Ну? — выжидательно спрашивает Фред, наконец дождавшийся своего звездного часа. — Что «ну»? — устало спрашиваю я и открываю контейнер с макаронами в томатной подливке. В последнее время Голд, умеющий готовить только картофельные салаты и английские овсянки, научился варить еще и спагетти. Худо-бедно, но научился. — Ну… — то ли Фред считает, что его безупречная игра бровями может меня разболтать на откровенность, то ли я идиот, что даю ему возможность так думать. — Слова все забыл, что ли, уже? — Да еб твою мать, Грег! Как с пацаном-то? — и тут же запихивает себе в рот огромную котлету, щедро сдобренную маслом. Моментально понимаю, как мне повезло, что Голд — богач. Он на генетическом уровне ненавидит масло, читает составы и не травит детей арахисовой пастой и всякими шоколадными джемами. — Нормально. — И все? — шмыгая носом, интересуется он. — И все. — Я думал, — серьезно заключает Фред, вытирая грязные руки о такие же грязные штаны, и достает из второго контейнера сэндвич с майонезом и кетчупом. Умрет в сорок от повышенного холестерина или сахарного диабета — я к нему на поминки не приду, я тысячу раз говорил не жрать эту гадость, но он продолжает, — мы друзья. — Мы друзья, — согласно киваю я. — А что? — Тебе не стыдно? «Нормально», — меня он передразнивает совсем непохоже. — Ты вот после смерти Элли тоже был таким. «Нормально», «все хорошо». А потом Чарли сбежал. И ты сколько пил? Помнишь, как я тебя тащил до дома? А потом как обрубило. Это нормально по-твоему? — Ой, блядь, — закатываю глаза. — Началось по новой. Хмыкнув как-то надменно, как обычно глумятся родители над нерадивыми детьми, Фред вытирает губы рукавом и смотрит на меня чересчур серьезно, мне даже не по себе становится. — Что? — не выдерживаю первым. — Влюбился. По интонации не могу понять: вопрос это или утверждение. — Влюбился? — решаю переспросить и удивленно поднимаю бровь. — Влюбился? Ты долбоеб? — А что? — оскорбляется Фред и пожимает плечами. — У гомосеков, что ли, любовь не принята? — У гомосеков? — У гомосексуалов, — Фред хмыкает. — Ну? — Отъебись, ей богу. — Ты привел пацана в дом, разрешил ему быть с детьми, вон, смотри, он тебя раскормил, к жизни после смерти Элли вернул, а ты что? — Хуясе, — даже не могу слов подобрать. — Прям у нас он Мать Тереза! — Мать Тереза, не Мать Тереза, — примирительно проговорил Фред, — а рожа твоя блестит. — Это пот. — Рожа блестит от того, что он тебя откормил всякими кексами. — Кексы у него всегда горят, — вспоминаю позавчерашний недопирог-недоторт-недокекс и усмехаюсь воспоминанию, как Чарли, чтобы мажора подбодрить, съел самый подгоревший кусок. — Но ты их, друг, жрешь. Это разве не любовь? — мечтательно улыбается Фред. — И он такой красивый… Вот ты пока с ним играешься, глядишь, какой-нибудь мудак его и уведет. — Мудак? Ты что ли? — накручиваю на вилку спагетти и смеюсь, когда он замахивается для оплеухи. — Мелко, — поджимает губы Фред. — Очень мелко. — Слушай… — Это ты послушай, — он неожиданно вновь делается очень серьезным, даже деловитым. — Вам, гомикам, труднее, чем нам. Если ты нашел кого-то, кто трогает душу после Элли и нравится детям, разве это не судьба?

***

Первая мысль, как ни странно, — по-бабски закричать. Но ни по-бабски, ни по-мужски кричать мне не дают, наваливаясь сразу втроем. Первого успеваю сбить с ног точным ударом в висок, от которого тот, как глубоко пьяный, сначала шатается, а спустя мгновение падает навзничь. Оставшиеся двое, усатый латинос и почти фиолетовый ниггер, работают сообща: первый хватает меня за руки, заламывая их назад, пытаясь сцепить пальцы в замок на моем затылке, второй работает ногами по животу, явно целясь по итогу в пах. Но то ли они не до конца понимают, что нельзя делать дело спустя рукава, то ли я действительно где-то занимался или проводил всю юность в уличных драках, мне все равно удается вырваться из их захвата. На мгновение, правда, осеняет дежавю, словно когда-то давно, будто бы в другой жизни, я точно так же, опрокинув чужое тело легкой недо-подсечкой на гравий, молотил кулаками по лицу. Ломаю скулу, челюсть и нос — знаю, куда надо бить, и хватает всего двух ударов прежде, чем меня оттаскивает за подмышки латинос и единым усилием откидывает от воющего от боли ниггера. Благо не падаю, перебирая руками, поэтому ухожу от правого в голову и мгновенно перехожу в контратаку, кроша подбородок и наваливаясь сверху. Первое и самое главное правило в драке: не дать себя опрокинуть на землю. Второе правило, чуть менее главное и зависящее от погодных условий с окружением: драка не должна затягиваться. Когда махаешься с тремя отбитыми ублюдками, нужно помнить и о третьем правиле: не дать себя окружить. Думать о том, откуда я это знаю, времени нет. Упершись ладонями в колени, восстанавливая дыхание, стараюсь запомнить лицо каждого из троицы: у усатого латиноса на шее татуировка в виде паука, у ниггера шрам на лбу, у того, кого я повалил первым, едва не убив, рыжие жесткие волосы и родимое пятно на груди. Я сказал Софии увезти близнецов и вызвать полицию, но воя сирен все еще не слышно. Вытираю льющиеся кровавые сопли и морщусь, выпрямляясь. Хорошо приложили, пидорасы, но я был лучше. Ладно, все равно полудохлые. Ковыляю до дома и едва успеваю распахнуть дверь, как мне в живот упираются две заплаканные морды. Больно, конечно, но оплеуху я дать мелким не могу — рука не поднимается. — Эндрю! — ревет, кажется, Шон. — Эндрю! — вторит ему по ходу дела Рон. Я поднимаю голову и понимаю, почему полиция до сих пор не ошивается на пороге нашего дома. В руках Софии, которую обнимает встревоженный Чарли, вырванный из стены домашний телефон. Вырванный настолько точно, что даже провода висят у нее в руке, а не торчат в обоях. — Они ушли? — спрашивает дрожащий Чарли. Оборачиваюсь назад, гладя мелких по волосам в обе ладони. Машины уже нет, а я даже не услышал, как она отъезжала. То ли в голове звенело, то ли все мысли были о том, как там дети. Странно, все время думал о том, что любви к ним во мне нет, а сегодня готов был убить за них. И глазом не моргнул же! — Да, — киваю я. — Ну, хватит реветь... — М-мы… пытались! — орет еще громче Шон. — П-пытались! — Но С-с-с-София… — заикается от соплей его брат. — Сломала! — Ничего я не ломала! — моментально протестует она и тут же, глядя на меня испуганными глазами, поясняет. — Я схватила трубку, и оно само! На честном слове держалось! — Пятнадцать лет держалось, а тут перестало! Блин! — Чарли отходит от нее, садится в кресло и хватается за голову, запуская пальцы в растрепанные волосы. — Мне точно конец… — В смысле? — хочется пить, но я даже шага не могу сделать — близнецы прилипли ко мне и отлипать не стремятся. Распереживались и испугались? — Кто это вообще был? Это не те… Я даже не успеваю закончить фразу, как Чарли с видом осужденного на казнь, мученически кривя рот, перебивает: — Э-это из-за меня! — и роняет лицо в ладони. — Это те, что дали тебе дурь тогда? Уши Чарли предательски краснеют, и он молчит. — Ну? — падаю на диван и прошу жестом Софию принести мне стакан воды, пока мелкие, обвивая измученную поясницу, устраиваются на моих коленях. — Не переживайте, все в порядке... Все хорошо, не плачьте. Вот так... Ну, Чарли? Я жду. — Да! Мда. Пиздец. — Дай сюда свой смартфон. — Нельзя звонить в полицию! — Чарли вскакивает на ноги и чуть не сшибает несущую мне воду Софию. — У них есть запись того, как я толкаю дурь! Близнецы затихают моментально. — Ты… что, блядь, делаешь? — не верю собственным ушам. — Я н-не толкнул! — Чарли вновь прячет алое лицо в ладонях, пока сестра смотрит на него расширившимися от ужаса глазами. — Я попытался! Но не смог! И выкинул! Поэтому… поэтому они… Часть выкинул! Остальное хотел им отнести, но они… Пожалуйста! Не сдавай меня в полицию! — Эндрю… — шепчет София одними губами, глядя уже на меня, едва не роняя стакан из рук. — Не звони… — Не звони! — подхватывают мелкие в унисон и тянут мою майку в разные стороны. В поднявшемся шуме мне не остается ничего другого, как устало закатить глаза. Приедет Грег — разберемся. А пока надо успокоить трясущихся от страха детей.

***

Подъезжаю к дому с ощущением какого-то невысказанного, но звенящего в воздухе подвоха. Нутром чувствую, что что-то да произошло: ни резвящихся возле будки близнецов, ни качающейся на качелях в обнимку с ноутбуком Софии, ни орущего телевизора — только включенный на втором этаже свет. Глушу мотор, хлопаю дверью с удивлением осматриваясь. Нет, вроде все на месте. — Папа! — высовывается из окна морда то ли Шона, то ли Рона. В темноте и не понять. — Что такое? — Быстрее поднимайся! — кричит он, и в животе завязывается тугой узел беспокойства. — Эндрю плохо! Не то, чтобы я переживаю за пацана. Не то, чтобы мне прям всралось его хорошее самочувствие. Но ноги как-то слишком быстро несут меня вверх, на второй этаж. Что случилось? Что произошло? Что он натворил? Или что дети ему сделали? В голове — вихрь различных мыслей от ампутированных ног до разъеденных кислотой глаз. Но на кровати, где я чуть ли не каждую ночь беру его в разных позах, Голд, вполне здоровый на первый взгляд, лежит с пакетом замороженной курицы у своего правого глаза и смотрит даже не на меня, а на доску единственной настольной игры, той самой, что была куплена еще моей женой. Рядом с ним, развалившись в полный рост, словно выкинутые на берег киты, потягиваются София с Чарли. Если бы не расквашенная морда пацана, я бы даже умилился. — Папа! — едва открываю рот, чтобы поинтересоваться происходящим, как Шон тянет меня за руку в комнату и тычет пальчиком в измочаленную кем-то рожу Голда. — Смотри! — Что случилось? — еле выговариваю я. Гнев, постепенно поднимающийся к горлу, похож на тот, что я недавно испытал, увидев избитого Чарли. Чем больше смотрю на Голда, тем сильнее хочу сломать кому-то пальцы. Желательно руки. По плечи. Каждую кость на три части, ведь три — счастливое число. — Ну, все, — пацан, морщась, аккуратно садится на кровати и кивает детям на выход. Ничего не понимаю, хули он такой радостный? Подрался с кем-то в супермаркете через дорогу за последнее дешманское масло и теперь гордится? Если нет, то почему не ревет и не просит меня кого-нибудь убить? Это же единственная адекватная реакция. — Нам надо с папой поговорить. Чарли, останешься здесь, все остальные — уже пора спать. София, уложи их. — Не хочу! — голосит Рон, а Шон прижимается ко мне. Машинально поглаживаю его по спине, размышляя о том, почему дышать становится тяжелее. Но София без лишних разговоров, что ей свойственно только в серьезных ситуациях, отдирает его от моей штанины. — Что бл… Что происходит? — спрашиваю я вновь, замечая, что Чарли избегает смотреть мне в глаза. Они между собой что ли махались? Да Голду нихера не стоит его в креветку скрутить, если он сумел даже меня сбить с ног. — А вот щас сын нам поведает, почему мне пришлось сегодня троих ублюдков из нашего дома выпроваживать, — пацан вновь растягивается на кровати и подпирает голову одной ладонью, второй удерживая пакет с курицей, завернутый в кухонное полотенце, у своей скулы. Ничего не понимаю. Каких троих ублюдков? Таки кто-то посмел Голда без моего ведома разукрасить? И не за масло? — Чарли? Но Чарли молчит, а я пока фантазирую, как можно избавиться от мертвых тел. В каком-то фильме слышал, что легче всего на свиноферму отвезти. Как раз от нас в нескольких милях, приехал ночью, сгрузил и уехал. — Говори, — не больно пихает его коленом в поясницу Голд. — Бить тебя никто не будет. Ну, это ты зря. По ходу дела я всыплю, что мало не покажется. Но так, для профилактики. Силы еще понадобятся для того, чтобы на куски порубать, не будут же свиньи человека целиком жрать? Где ж это видано. А у меня как раз мачете припрятан в гараже. — Чарли? — теряя терпение, зову я. Голд следит за мной, что я вот-вот приду в ярость, что мои руки вот-вот сожмутся в кулаки. Но я не сержусь, правда, только пока что, и мои руки висят вдоль туловища. Я все думаю о свиноферме, мачете и о том, как избавляются в сериалах от орудий убийства. — П-пап… — жалобно-тоскливо тянет Чарли, и я впервые за долгие годы вспоминаю, сколько ему лет. — Я… я не хотел! Я молчу, и он теряется, зажмуриваясь и начиная тарахтеть без умолку какую-то третьесортную чушь: — Я-я-я… Я продавал дурь! Но не продал! Часть выкинул, а часть оставил! Они узнали об этом! Сказали вернуть все деньги! Это тысяча баксов! У меня уже есть тридцать долларов! Остальные заработаю! Но они не захотели ждать… и сегодня… с-с-с-с-сегодня… — он совсем расклеивается, и по щекам бегут слезы. — С-с-с-сегодня они приехали ко мне! Но наткнулись на Эндрю! Он их избил! Раскидал! Я поднимаю ничего не понимающий взгляд на Голда, и он, подтверждая этот бред, кивает. В смысле приехали к нам домой? Кто-то, блядь, настолько в себя поверил, что решил заявиться ко мне домой? Да даже если бы Чарли десять тысяч баксов у них из-под носа украл, никто не бессмертен. — Н-н-н-но они все равно п-п-п-придут! — и, не выдержав собственных слез, Чарли подрывается с места и утыкается мне в грудь, обнимая. — П-а-а-а-ап! Прости! Ничего не понимаю. Про наркоту еще ясно и понятно — с этим я разбираюсь, как раз должен был к старому другу заехать на неделе, но отложил, потому что беседка сама себя не построит. Но кто, блядь, такой смелый? Новенькие что ли на нашем районе? Или те, из ниггеров? — Это правда? — единственное, на что меня хватает, пока Чарли продолжает реветь мне в грязную футболку. — О-о-о-о, да, — походу пацан закинулся пачкой обезболивающих, иначе не смог бы так спокойно улыбаться во весь рот. Синяк на скуле не позволяет. — Па-а-а-а-ап! Простишь? — Чарли поднимает голову вверх, а я не выдерживаю — усмехаюсь. Эх, сынок, ты-то тут причем? Тебе я все, что угодно прощу. Даже собственную смерть. — Да. Он, всхлипнув и покраснев, вновь прячет лицо на моей груди. — Что делать, пап? Я б-б-боюсь… Плечи у него больше не худые, хоть и острые, Голд его откормил — даже, вон, щеки появились. — Чарли… Чарли, посмотри на меня. — М? — Иди спать, все будет хорошо, — аккуратно глажу его по волосам, а сам ловлю себя на том, как я спокоен. Мысль, что Голд был рядом, меня предательски успокаивает. Предательски — потому что, ну, кто он? Кем он приходится моим детям? Почему я так уверен, что им ничего не угрожало, если рядом был он? — Точно? — шмыгает Чарли носом. — Точно. — Я тебя люблю, — крепче сжимает в объятиях и понуро опускает свою лохматую голову. — И я тебя люблю, — никогда не считал, что демонстрировать любовь к детям — противозаконно для мужика. Наоборот, кто, как не мужик, создаст для ребенка абсолютную уверенность в завтрашнем дне? — Иди спать. Чарли, всхлипнув напоследок, с неохотой отдирает свои руки и, кивнув веселящемуся на кровати Голду, выходит в коридор, где, подслушивая, ждали София и близнецы. — Ну, что? Что сказал? — услышал я обеспокоенный шепот прежде, чем дверь вновь захлопнулась. С несколько секунд мы с пацаном играем в гляделки. Догадывается ли он, что получил по морде, не имея ко всей ситуации никакого отношения? — Сильно видно? — наконец, нарушив тишину, спрашивает Голд и отнимает пакет от лица. — Сильно, — не решаюсь соврать, все равно увидит в зеркале. — Что, блядь, здесь произошло? Почему… — глубоко вздыхаю, массируя переносицу. «Почему ты подставился?». «Почему полез под удар?». — Почему не вызвали копов? — А у нас теперь телефона нет домашнего. София из стены вырвала. — Смартфоны есть, — подхожу ближе и понимаю, что ударили его прилично. Знали, куда бить. В душе ураган, торнадо, песчаная буря — все вместе, и в то же время полная уверенность, что ничего смертельного с детьми не случилось бы. Ведь он был рядом. — Не подумали, а потом Чарли рассказал... Ну, ты сам все слышал. Тебя ждали, — согласно кивает пацан и неожиданно улыбается, даже не поморщившись. — Я им всем по успокоительному дал, ну, кроме мелких. Этих шоколадным молоком задобрил. Ну и… — Вижу, — коротко отвечаю я и тянусь ладонью к синяку. — Больно? Его синие глаза весело блестят, и он ласково, по-кошачьи доверчиво, трется щекой о мою руку. — Сейчас — нет. Неожиданно вспоминаю, как сегодня Фред распинался в пользу своей теории о том, что встреча с надоедливым, немного ебливым мажором — судьба. Конечно, всех тонкостей он не знает, иначе бы распинался о том, как я в будущем откинусь на нары. Фред вообще любит распинаться о чем-то, только повод дай. — Отмолотил я их прилично, — хихикает Голд и падает назад, на подушки, утягивая меня за собой. — Я точно не боксер? Приподнимаюсь на руках и стараюсь принюхаться: по ходу дела, он успокоительные алкоголем запивал. — У, как испугались мелкие, ты бы их видел. Ну, ничего. Что бы вы, — он легонько пихает меня локтем в бок, заставляя устроиться рядом, — без меня делали. Чудовища мои, любимые. «Что бы я без него делал?» — эхом отзывается в мозгах. Почему-то они блокируют дальнейшее размышление на эту тему. Ведь если я хоть на мгновение реально представлю, что было бы, боюсь, отъеду головой или кого-нибудь реально закопаю в землю. Меня рядом не было. Был Голд. Судьба? — Спасибо, — я крепче сжимаю его в объятиях, и он недовольно шипит. — Ну, — поудобнее устраиваясь в кольце моих рук, отвечает он. — Осталось это реально решить. Ты же решишь? Или придется идти в полицию. Они просто так это не оставят. После недолгой паузы, утыкаюсь носом в его шею. — Решу. Прямо завтра, — отвечаю я наконец. — Спасибо, Эндрю. — И я тебя люблю, — полупьяно смеется Голд. Я решаю, что мне это чудится. Что значит «и я»? Но думать не получается, в голове нет мыслей. Только бесконечная благодарность, смешанная с невиданной нежностью. И все же я не хочу испытывать эти эмоции, потому что любые эмоции к кому-то, кроме детей, есть ловушка, поэтому быстро засыпаю, чувствуя рядом размеренное дыхание пацана.

***

Сижу за партой, за которой сижу всегда, и слушаю очередную лекцию, которую слушаю всегда, о том, почему я — хозяин этой жизни. Но почему, если я хозяин этой жизни, меня избивают в туалете? Почему мне разбивают нос? Почему окунают головой в туалет? И почему учителя вместо того, чтобы вмешаться, дают им надо мной издеваться? Что-что? Это часть моего воспитания? Если надо мной издеваются, если я позволяю собой помыкать, что я буду делать во взрослой жизни? Отец мною бы не гордился. Это смешно. Отец никогда мной не гордился. Мне не больно, если меня бьют. И мне все равно гордится ли мной отец. У отца рука тяжелее. С ним все просто: если я не хочу есть — тарелка будет на моей голове, если я посмею проколоть уши — он вырвет все плоскогубцами, если я захочу татуировку — он ее сведет ожогами. Я не имею права быть, как все, потому что я не все. Я решаю, скольким людям умереть от голода где-то в Африке. Я решаю, сколько людей покончат самоубийством, обанкротившись. Я — Г… Кто я? Не знаю. Но точно не тот ниггер, что лежит в моих ногах и зажимает льющуюся из носа кровь. Если я ударю отца, он тоже больше никогда не поднимет на меня руку?