За бортом!

Когда я далеко от тебя, я скучаю по твоим прикосновениям. Ты – причина, по которой я верю в любовь. «Stay» Kid LAROI & Justin Bieber

— Вы пришли! Снова! — радостно подмигивает мне девчушка-красотуля в темно-розовом переднике и вышколенным жестом хватает с прилавка разложенные по бумаге розы. Успел как раз к самому открытию. — Как всегда? — Как всегда, — кивнув, не могу не улыбнуться в ответ, и девчонка отчаянно краснеет. Правду говорят, что многим нравятся безутешные вдовцы. Так легче верить, что сраная вечная любовь существует, а после твоей смерти о тебе будут горевать так же, если не сильнее. Ведь все дохуя исключительные и не такие — не такие, как остальные. — Тяжко вам? — со вздохом, обманно-обеспокоенно спрашивает она, аккуратно собирая букет. Ей все равно, тяжко мне или нет. Я ей нравлюсь слишком долго, чтобы быть корректной. — Терпимо. Блин. Специально же выехал с рассветом, чтобы не объяснять ни Чарли, ни Софии, ни тем более мажору, уже наверняка проснувшемуся с зубодробительным похмельем, ибо пьянь встает раньше всех, ни кому-либо еще, почему я встал с первыми лучами солнца и куда такой нарядный вырядился, а все равно умудрился вляпаться в бессмысленный разговор. Впрочем, вряд ли решение поболтать с утреца или помолчать, зависело целиком от меня. — Красиво же? — наконец спрашивает она, деловито повертев охапку перед собой, и улыбается уже открыто. — Очень, — кидаю ей пять баксов на чай к стоимости роз, и девчонка окончательно плывет. Она вообще при виде меня теряет голову, и это льстит похлеще всех остальных влюбленностей. На первом месте с диким отрывом, безусловно, мажор. Его преданные сверкающие глаза переплюнуть сложновато. — До свидания, мистер Нортон! — Пока-пока, — звеню дверным колокольчиком и оказываюсь на улице. Странно, что ее имя за столько лет я так и не удосужился запомнить. Никогда не было нужды, а сейчас и подавно. Пытаюсь вздохнуть полной грудью: после ночного дождя, едва оросившего пыльную землю и сбившего грязь с листьев на кукурузных полях, воздух кажется немного чище. Стоявшая по утрам, точно туман, пыль наконец улеглась, а солнце, на рассвете всякий раз принимавшее цвет свежей крови, желтым диском медленно, но верно отрывалось от горизонта ввысь. Кидаю тяжелый букет рядом с собой, на пассажирское, и плавно трогаю с места. Можно дойти и пешком, но времени нет. Еще пара часов, и проснутся дети, чтобы идти в школу, сладко потянется на кровати пацан и загалдят близнецы. Тем более — меня наверняка уже ждут. Съезжаю на объездную дорогу и проверяю время на телефоне. Приехал заранее, значит, можно и о своем подумать. Редкая удача. Паркуюсь у церкви и выхожу, доставая букет, хлопая скрипучей дверью. Пустынно, практически ни души, если не считать пары одиноких, сгорбившихся фигур у церкви, узкой и высокой, с кирпичным шпилем-крестом, порой, под туманную осень, разрезающим низко плывущие облака. Киваю им, даже не рассмотрев толком, и кто-то даже вскидывает приветливо руку. Свои, значит. Прохожу аккуратные, словно по линейке выверенные, белые кресты. Солдаты из Ирака, прошлой весной штук пятнадцать молодых парней дембелями подорвались прямо в машине. Хоронили их, как и подобает, с должным пафосом, присущим нашей армии: оркестр, почетный караул, три залпа в воздух — все по протоколу. Задумавшись о том, что Чарли хочет в морпехи, а рядом с морпехами всегда ходит смерть, не сразу замечаю тоненькую женскую фигурку на газоне у одной из могил. Всем есть дело до неживых и еще нерожденных, но никому — до живых и уже родившихся. Девчонка худющая, почти прозрачная, и в своем белом платье то ли в горошек, то ли в мелкий цветочек, может показаться привидением: лежит, качаясь из стороны в сторону, спрятав золотую голову в траве и обнимая себя за острые плечи, словно пытаясь себя убаюкать. Молодая, а уже вдова. Стоит ей пошевелиться, бегло отвожу взгляд и сворачиваю с главной дороги по кладбищенскому полю в сторону леса. Подлинная скорбь — личное дело каждого. Так, больше никого не повстречав, бодрым широким шагом добредаю до нужного ряда разномастных надгробий. Несколько лет подряд я ездил сюда каждые выходные, так что, даже завяжи мне глаза, все равно найду. Больной, не спавший несколько дней кряду, злой, как черт, пьяный в дрова, только сползший со шлюхи — я всегда приезжал и всегда таскал букеты. Сначала разные, фантазировал, смекалку проявлял, при жизни-то, как всегда, опездюлился, мало дарил, а потом как-то к розам попривык. Меня знают и продавцы в цветочном неподалеку, и священник, и могильщики-гастарбайтеры, и местные скорбящие. У нас тут свой клуб, кружок по интересам. Кто-то, если заезжать по воскресеньям, и печеньем может угостить. Я когда это просек, стал почаще ездить к концу службы. И они рады зацепиться языком хоть с кем-то, и детям вкусняшка перепадала. А мне что, тяжело чьи-то пиздострадания послушать? Ну, пиздострадания, это так, шутка. Сам знаю, как тяжко порой терять кого-то, кого терять не планировал. Хуже только хоронить собственных детей. Чем ближе она, тем сильнее замедляю шаг. Словно к ней живой иду по больничному коридору, чтобы увидеть, как она после очередного сеанса терапии дрожащими руками пытается стянуть с себя больничный халат, под которым у нее лишь натянутая на кости кожа. Я тогда минут десять маялся у палаты. Знал, что она не хочет, чтобы я видел ее в этом состоянии. Думала, что запомню именно такой — болезненно исхудавшей, с ввалившимися черными синяками под глазами, — а не молодой и солнечной, полной жизни. Бабы — дуры, что с них взять? Разве я бы смог перестать любить ее, будь она лысой? — Ну, малышка, привет, — ни фотографии, ни скульптурного ангела на надгробии, на меня смотрят только пугающие цифры и ее имя с подписью «любимой матери и жене». День похорон я плохо запомнил. Был не в себе, еле стоял на ногах и думал о том, чтобы прыгнуть за ней в яму. А после с Фредом на пару вылакал портвейн из погреба и, окончательно опьянев и отупев, пытался сожрать с подноса все закуски. — Элли… кто к тебе такой умный ходит? — верчу в руках букет засохших пионов и усмехаюсь сам себе. — Вертихвостка. Я всего лишь раз отогнал от нее зарвавшихся собак, легонько отпиздил их, совсем от голода обезумевших, палкой, даже поначалу не заметив, что мной спасенная принцесса реально натуральная принцесса со всеми прилагающимися к таким цацам атрибутами: и юбочка коротенькая, и ножки длинные, и лицо хитрющей миловидной лисицы, и говор такой, что я даже не понял, че она там мне втирала. Мне были не страшны ни ее предки-католики, натуральные сектанты по ходу дела, окочурившиеся еще до нашей свадьбы, ни ее лютый старший брат, невесть куда всегда пропадавший. У меня еще тогда закрадывались подозрения, что в тюрягу, но Элли отмахивалась. Мол, брат, конечно, отбитый, но не уголовник. Теперь-то точно знаю — я был прав. Отъезжал он на нары каждые полгода по какому-нибудь мелкому нарушению, а потом как обрубило. Поднялся. Стал носить печатки на мизинцах, пиджак на размер больше, курить сигары и крышевать мелких нефтяников-перекупов. Элли никогда его не осуждала. Она вообще у меня дохуя всепонимающая была. Даже тогда, когда я предложил не рожать в третий раз, она опустила свои огромные синие глазищи и прошептала: «Понимаю». Но все равно поступила по-своему, победив все мои доводы в виде «денег нет», «куда еще» и «ты совсем плохо выглядишь» тысячами аргументов. — Со всем справимся, да? Ха... Но это вместе... Почему ты меня оставила? — неожиданно спрашиваю я у камня. — Мне же здесь пиздец, как хуево, дорогая… Без тебя… Что мне делать без тебя? Молчу, пытаясь проглотить тугой ком в горле, и шмыгаю носом. Никогда не плакал перед ней, не имел привычки. Поэтому нехер и начинать. — Я тут встретил кое-кого, — кошу глаза прочь, словно она стоит живая перед мной. Чувствую то же, что чувствовал, когда рассказывал ей о себе всю правду: и про парней в старшей школе, и про родаков-долбоебов, и про... Всего и не упомню. Знаю только, что решил тогда с ней быть откровенным и честным. — Ну… ты бы не одобрила. Не потому, что он пацан… Я знаю, — пожимаю плечами, — что ты нормально все воспринимаешь. Просто там кое-что произошло… В общем, Элли, я опездюлился. Настолько опездюлился, что, возможно, — я поднимаю вверх указательный палец и шутливо грожу камню, — повторяю: всего лишь возможно... В общем, я могу загреметь в тюрьму. Конечно, все предусмотрено. Но так знаешь… белыми нитками шито… В общем, Элли. Пиздец. Я не знаю, что делать. Я так перед тобой виноват. Я обещал… обещал же, что не будет никого другого. Но бля… Он так похож на тебя. Пиздец, копия просто. А я так по тебе скучал, милая. Я так хотел… Знай я тогда, что нам отведено вместе не так много времени, бросил бы ее прям там, на дороге, чтобы не узнать ни мягкости ее волос, ни счастливой улыбки, ни того, как она смешно хмурится, когда открывает дверь кухонного шкафа, а из него сыпется, словно из рога изобилия, пластиковый контейнер за пластиковым контейнером, ни того, как она ворочает в гневе глазами, стоит мне явиться поздно домой навеселе, но все равно снимает с меня одежду и укладывает спать, ни того, как она меня может любить, до одури, расшибаясь, порой о себе не думая, ни того, как могу любить я. Чтобы никогда не слышать ее звонкого смеха, не видеть в лицах детей ее веснушек, прямого носа или узких губ. Если бы я всю жизнь был один… Мне никогда бы не причинили такой боли? Никогда бы сердце через мясорубку не пропустили, никогда бы не поставили на край могилы без понятия, что делать дальше. — Док говорит, что у меня все-таки депрессия. Но типа не такая, что впору ложиться и помирать рядом с тобой… А такая, можно без таблеток, но он все-таки их прописал. На всякий. Стоят они, ух, ебать, от пизды до дохуя. Охуели, правда? Ну, либо они, либо опиаты. А я, дорогая, не нарик, ты знаешь. Правда, у меня таких денег нет, а все браслеты мажора я продал, — вновь шмыгаю носом, сжимаю и разжимаю кулаки. — Да, теперь мы, типа, с ним пара. Ну, типа. Не по-настоящему... Знаешь? Он мне поначалу показался вообще истериком. На грани такой? Типа, чуть что, и сразу припадок. Ну, ты понимаешь, да? Когда валяешься, и слюна повсюду. Вот… А оказался норм пацаном. Даже, обсос, знает, как пуговицы пришивать. Хуй знает, откуда, правда. Может, подсмотрел где или близняшки научили. А еще у него просто охуитительный картофельный салат. Я себе такой же решил сделать, но все равно как у него не получилось. Аферист что ли, не пойму… Ну, и каши, конечно. С тобой не сравнится, но он такие и не делает. Ну… — замолкаю на мгновение, чтобы увидеть, как из тени, падающей от дуба, отделяется чья-то фигура и шагает ко мне. Камень до сих молчит. И хорошо, если бы мне кто-то ответил, я бы точно сошел с ума. — Прости, что не приезжаю, в общем… Милая… — медленно сажусь на корточки, боясь испачкать костюм. Он дешевый, но все-таки подаренный ею. — Что мне делать, Элли? Я… — А она не ответит. Прикрыв на мгновение глаза, улыбаюсь и поворачиваю голову, зная кого увижу. — Марко. — Грег? — насмешливо тянет он и, неловко поежившись, прячет руки в карманы брюк. — Поскорбеть позвал? — Твои? — игнорирую вопрос и поднимаюсь, носком туфель поддевая хрупкие завядшие пионы. Изговнял парадные ботинки в росе и слякоти, но ничего. Приперся бы в сапогах, Элли бы не оценила. Она любила, когда все к месту. — Ну, а чьи ж еще? — самодовольно ухмыльнувшись, он языком катает в рту зубочистку. — Она, в отличие от тебя, с другими не гуляет. — Господи боже, опять… — Не опять, — раздосадовано цокает языком Марко, наконец снимая солнечные очки и тыча ими в надгробие. — Моя любимая сестра лежит в холодной могиле, а безутешный вдовец развлекается вовсю с ебливыми петухами в Харлинге. Как мне, — он несильно бьет себя в грудь, щурясь, — смотреть людям в глаза? Марко никогда мне особо не нравился. Впрочем, это было взаимно. Терпеть мы могли друг друга только в присутствии Элли. Иронично, что даже сейчас, когда ее уже с нами давно нет, мы в основном встречаемся именно здесь. — Ну... я же не тебя ебу, — а что я еще могу на такую хуйню ответить? Он мне каждый раз это предъявляет. С мгновение Марко смотрит на меня потерянно. Не ожидал, поди, обычно я просто молчал, и он принимал это за покаяние. — Обхохочешься, пиздец, — разводит он руками. — Нахуя позвал? Дел невпроворот. Рожай быстрее. — Дело в том, что вчера… — кладу ладонь на холодный камень, стараясь сохранить равновесие. — Дело в том, что вчера приезжали какие-то типы. Скорее всего те, что продают дурь в ниггерских кварталах. — Куда? К тебе? — лицо Марко удивленно вытягивается. — Да, ко мне. Чарли… он спутался с одними парнями, они его представили другим парням… — Ближе к делу, меня эта хуйня с размусоливанием и предисловиями не ебет. Что с Чарли? — он отмахивается от меня, как от назойливой мухи, и прячет ладони, скрещивая руки на груди, под мышками. Смотрится смехотворно и откровенно по-наркобаронски, но улыбаться сил нет. — В общем… они попытались выбить из Чарли долг. Но их спровадил мой… — я запинаюсь на секунду и почему-то выдаю прямо тут, перед ним и Элли, — парень. Марко даже не сразу понимает, какую хуету я только что сморозил, но, к его чести будет сказано, не понимаю и я. — Кто-кто, бля? — он даже немного наклоняется вперед. В голове мелькает подлая мысль, что уложить его будет легче, чем Голда. Один раз уже в прошлом сцепились, едва друг другу морды не расквасили, но я тогда ясно осознал — Марко ссыкло, хоть и сидел. Этакий белый воротничок, у которого бешеные псины на поводке ждут команды разорвать. Кстати, где они? А, вон. Сидят в припаркованном неподалеку черном джипе. Ничего, прибегут они не раньше, чем он получит от меня уверенный удар в кадык. — Парень мой, — повторяю я тупо. — Парень твой… — произносит Марко и неверующе трясет головой. — Парень… То есть ты, — он упирает руки в бедра и щурит свои зеленые глаза. Они вот с Элли не похожи от слова «совсем». А я ведь ей говорил: его, бля, сто процентов в приюте подобрали. Стал бы кто эту гиену шакалистую воспитывать? Да он ж тебе полруки откусит прежде, чем ты ему ее в порыве альтруизма протянешь. — Так, погоди-погоди, братан. То есть ты решил забыть мою сестренку? — Там не так все се… — Там не так все серьезно, — что, бля, за манера у всех в последнее время меня передразнивать? — Но решаешь мне об этом сообщить не где-то за чашкой кофе, типа, из вежливости, а здесь, прям, бля, перед моей драгоценной сестренкой? Сообщить о том, что ты, любитель тугих мужских задниц, нашел какое-то такое невъебенно узкое и податливое очко и решил, что, если ты кончаешь в чью-то тугую задницу, то это дохуя любовь, я верно понял? Настолько дохуя и настолько любовь, что ты решил мне об этом перед ее могилой сказ… Бля, — он аж в пояснице прогибается, пряча лицо в ладонях. — Охуеть! Так, — он выпрямляется, останавливая меня взмахом руки, и я молчу. В любой другой ситуации бы не промолчал, но Марко мне нужен, чтобы больше ко мне никто и носа сунуть не посмел. — На тебя мне похуй. Как мои племянники? — В порядке, — коротко отвечаю я, наблюдая, как он надевает очки обратно. Марко солнце светит всегда, несмотря на то, что он похож на плод любви холодильных камер для трупов и бензовоза: чернявый, как цыган, а кожа такая светлая, словно его сами Каллены под дверь подбросили. — Ясно, — от поправляет свои длинные, доходящие до плеч, волосы. Нет, точно приемный, потому что такой гомосятиной даже от меня не несет. Я по пьяни ему предлагал с кем-то познакомиться, на что он заявил, будто бы это просто стиль, а любит он исключительно баб и желательно в промышленных масштабах. Ну, я и забил, подумал, что не пиздит, пока Элли не шепнула (у супругов на такие тайны общее «только никому»), мол, он на два фронта. Тогда я его прям зауважал. Тоже не понимаю, зачем себя лишать двойного удовольствия. Если бы мог, с бабой бы замутил, всяко легче, чем заднеприводного по всему Техасу искать, но Элли... — Ладно. Я узнаю, кто приезжал. Есть какие-то приметы? Непроизвольно улыбаюсь. Пособачились, но помогли друг другу — наша с ним извечная схема взаимодействия. — Не успел спр… — А ты, блядь, успей! — быдловато осаживает он меня и вытаскивает из карманов брюк пачку сигарет с зажигалкой. Затягивается, демонстративно не предлагая. — В общем. На цифры кинешь мне эту хуйню: кто, где, когда… Мне все важно. С теми дурными я сам разберусь. А Чарли ко мне отправь. Я ему мозги, бля, вправлю, отучу хуйней страдать. Пусть лучше учится, чтобы не стать, как его отец… — Марко, презрительно скривившись, сплевывает себе под ноги. — И лучше, чтобы мы с тобой еще реже встречались, понял? Ты моей сестренке жизнь поломал, в нищету вогнал и спасти не смог, а сам теперь радостно трахаешь пидорасов спидозных. Бля... Видеть тебя не могу. Аж врезать хочется, но святое место, — он набожно крестится и целует огромный, висящий на толстой золотой цепочке крест. — А теперь съебись, Грег. Мне с сестрой перетереть надо.

***

Марко всегда спасало то, что я благоразумный. Так по мне, конечно, это незаметно, особенно учитывая, что сейчас ко мне липнет потерявший память человек, которому я внушил, что мы женаты, но, если брать в среднем по больнице, я дохрена анализатор. И не от слова «анал». Вот, например, мог бы Марко не досчитаться пары ребер? А может быть даже и всех? Мог. Но ушел же на своих двоих? Ушел. А спросите: почему, Грег, Марко, этот пидорас, еще даже больший, чем все твои партнеры помноженные на десять, смог так легко отделаться? Да что там! Грег, почему он остался в живых? А вот тут и включается мое стратегическое мышление. Марко-то полезен моей семье будет живой и здоровый, нежели мертвый и больной. «В мою семью» я почему-то еще и Голда включаю, но разбираться в причинах и следствиях не хочу. Напиздел я сегодня достаточно. И Элли, и ее спесивому брателло, и самому себе. «Парень». Ха, блядь! Дырка для траха. Мажор ебливый. Не подставил мне тогда на яхте свою морду, чтобы я ее порвал и успокоился, так теперь жопу подставляет. И спрашивается: стоила ли игра свеч? Анальных. Ха-ха! Зло усмехаюсь. То-то же, блядь! Просто спизданул, чтобы Марко не начал свое нытье по поводу кто это, откуда и так далее. Только успокаиваюсь, как вздрагиваю от резкого окрика и чуть не роняю жирную котлету на землю. — София! Положи немедленно шланг! — Он первый начал! — Положи немедленно! — Ну, и пожалуйста! — фыркает София и, со всей силы бросив шланг на землю, горделиво удаляется на качели, с которых спихивает моментально протестующих младших братьев. — Это наше! — кричит Шон. — Наше! Наше! — вторит ему Рон. Но стоит Софии сверкнуть своими глазами исподлобья, как они оба, моментально надувшись, убегают к будке, к собакам, единственным живым существам в этом доме, кто их не шпыняет ежеминутно по делу и без, участвуя почти во всех забавах. — Ты мне так и не рассказал… — продолжает льнуть ко мне Голд, и меня это неожиданно начинает бесить. Что он ко мне прицепился? Чего таким добреньким стал? «София то, Чарли се, ой, близнецы мои милые». Тьфу, бля! А чего на яхте тогда меня взгрел на несколько тысяч? Характер свой прячет что ли? Или сломался? А хули тогда выебывался все первые недели, если такой сопляк? — Куда сегодня ездил? — Не твое дело, — как можно грубее отвечаю я, чтобы отстал. — Тц, — и не обижается же, сука, только игриво пихает кулаком в плечо. — Расскажи… Ну? Это связано с Чарли? Если ответить — он отстанет? — Да, проблема решена. — И? — пацан пытается заглянуть мне в лицо, но только морщится от жара барбекю. — Ты не хочешь мне ничего рассказать? — Не хочу, — цокаю языком и отпихиваю его подальше от открытого огня. Не дай бог еще обожжется, трать на него кровно заработанные. Но Голд похож на мою жену не только своим ебалом, у него еще и такой же до жути упрямый характер, против которого я никогда не мог выступить: — Что происходит, Грег? С момента разговора с Марко происходило много чего: по дороге назад я успел предать себя анафеме сотни раз, а может даже и тысячи, и чем больше думал о том, что и как сказал, тем больше злился. Сначала на себя, но на себя любимого злиться дело неблагодарное, я изначально кругом прав, поэтому раздражение, словно огонек, переметнулось на мажора, единственного виновника всех моих проблем. Но почему-то, глядя на его серьезное красивое лицо, я не мог заткнуть в себе этот едкий голос, нашептывающий, что у меня было множество вариантов решения проблем, но я выбрал самый легкий. Не сам же Голд лишил себя памяти, а после мне в мужья записался. И не он мне каждый день врет обо всем: о детях, о себе самом, о прошлом… Все я это знаю и так, но от этого пацан меньше бесить не начинает. — Грег? — он выжидающе хмурит брови и все равно остается до одури красивым. — А что «Грег»? Не ты стоишь… — ненароком засмотревшись, я не сразу нахожу, за что уцепиться, чтобы уйти от дальнейших расспросов, — и жаришь стейки в свой выходной. — По-твоему я весь день хуи пинал? — заводится Голд с полуоборота. — Я приехал, а ты на диване лежал. — А до этого, ты думаешь, я тоже на диване лежал? — Ну, я не видел, чтобы ты что-то делал… — получилось как-то совсем неубедительно, и я, чтобы спасти ситуацию, ухмыляюсь. Свысока, чтоб знал свое место. — То есть если ты не видишь, этого не было? А по-твоему стейки сами собой появились? И дети тоже сами сделали уроки? И везде чисто, сука, ни пылинки, — это типа Мери Поппинс прилетела? Я открываю рот, чтобы напомнить о том, что, во-первых, о стейках я не просил, а меня поставили перед фактом, сославшись на детей, клянчивших в преддверии выходных барбекю на свежем воздухе — свежим, между прочим, назвать его можно только относительно, — во-вторых, стейки куплены на мои деньги, кровные и потные, в-третьих, кудахтать по поводу и без него Голд права, ни морального, ни юридического, не имеет, но тут на шее виснет Чарли: — Папа, скоро? И виснет, малолетний пиздюк, не на мне, а на нем. — Скоро, — мрачно отвечаю я, окончательно смиряясь с тем, что с каждой секундой собственное настроение падает ниже всех возможных плинтусов. Виню в этом, безусловно, одного Голда. Я — непогрешим.

***

Знаю, что Грег никакой отравой полить стейки не мог, но жрать их все равно не могу: он готовил с такой кислой, почти скорбной миной, словно его в концлагере поваром для смертников поставили. Впрочем, дети, набросившись на мясо с энтузиазмом глубоко голодающих, плохого настроения отца совершенно не замечают, успевая только салфетками жир с губ вытирать. — Фкус-на, — говорит София с набитым ртом и опустошает стакан с апельсиновым соком. Как бы она ни клянчила в супермаркете кока-колу, сок был по акции. — Ао-чень, — кивает ей Чарли. — Еще хочу! — Шон глядит на меня огромными, едва влажными от ненатуральных слез глазами, а рядом с ним Рон пытается выклянчить еще немного жареного болгарского перца. Странные дети, сразу видно, что мои — жрут даже брокколи. — У меня возьми. — А ты? — Я больше не буду, — я мотаю головой и прикладываюсь к холодному пиву. — Ну… — поначалу Шон с сомнением глядит на оставшийся кусок стейка, но детская сила воли сопротивляться искушению не может — мелкий пихает себе кусок в рот почти целиком, не делясь с мгновенно протестующим братом. — Шпасибо! — Ешь-ешь… Только не торопись, — глажу я его по жидким коротким волосам, недовольно замечая, что постриг я обоих довольно кривовато. Ну, на парикмахера все равно денег нет, поэтому жаловаться смысла не имеет. — Ты их всегда так балуешь? Он меня прям откровенно за сегодняшний вечер заебал: цепляется без повода на пустом месте. — Балую, — хмурюсь, когда замечаю у него снисходительную усмешку. — А что? — Ну, ясно, почему они меня не слушают… — Эй! — возмущенно осаживает София. — Неправда! — А че, неправ..? — цепляя остатки мяса прямо руками, Грег вновь ухмыляется. — Пошли, поговорим? — я встаю быстрее, чем он успевает закончить мысль. У Грега есть одна хорошая привычка, переросшая в непоколебимое правило: решать проблемы без лишних свидетелей, не втягивая в наши разборки детей. Поэтому он преспокойно вылезает из-за грубо сколоченного стола, заставшего, по видимости, вьетнамскую войну, и, схватив еще бутылку пива, плетется за мной в дом. — Что-то не так? — только он закрывает дверь, чуть немного подгибая шею, чтобы не врезаться лбом в косяк, как складываю руки на груди, переходя в нападение. — Что именно? — больше всего Грег любит притворяться идиотом. Причем, эту свою отличную черту характера он почему-то демонстрирует только мне. — Ты куда-то уехал с утра, не сказав ни слова, потом так же молча собрался с Фредом и укатил на работу, а потом приехал и продолжаешь строить кислую мину несмотря на то, что мы все решили сделать в кои-то веки барбекю. Блядь, это мясо стоит как три дня моих походов в магазин. Мы теперь будем на чертовой брюссельской капусте сидеть где-то с неделю и на водяных кашах, потому что за последний месяц пришел счет за воду и за дом такой, что я даже не хочу вспоминать. У меня тоже есть проблемы, — вздернутая бровь демонстрирует мне то, что Грег вообще в этом не уверен, и я стараюсь сохранить какое-никакое, но все-таки спокойствие. — Что произошло? Расскажи… Я же… я же… — делаю зачем-то шаг вперед, и нежно стараюсь притянуть за запястья. — Беспокоюсь? Сначала мне показалось, что он меня ударит — так скривилось его лицо. Но он лишь ставит пиво на столик у входа, который я заставил сделать по проекту из журнала, увиденного в супермаркете, потому что это удобно и красиво, а дому всегда чего-то не хватает, и, пару раз сжав кулаки, подходит ко мне вплотную, накрывая своими губами мои. Сначала нежно, словно что-то для себя решая, а потом я чувствую и обнимающие меня за талию медвежьи лапы, и язык на шее, и чужие напрягшиеся в предвкушении стальные мышцы. Но стоит мне нечаянно прикусить его нижнюю губу, как Грег отстраняется и, тяжело дыша, упирается лбом в дверь. — Нет, это не может продолжаться… — шепчет он и резко бьет кулаком в стену, вылетая прочь, во двор. — Грег! — кидаюсь следом. — Грег! — Дети! София! — он почти несется к ним, застывшим с округленными от удивления глазами. — Говорите правду! — Какую? — мгновенно бледнеет Чарли, которого уже успели успокоить, что все позади. — Что это — Эндрю Голд, он богач, который нагрел меня с ремонтом гардероба яхты, выкинул мои дорогие инструменты за борт… — Что за бр… — Помолчи! — он перебивает меня вытянутой вперед рукой. — Ну? Что это не ваш отец. — Пап… — осторожно начинает София, лихорадочно бегая глазами по нам и мелким братьям. — Это папа, который потерял память… — Нет! Все, хватит! — Грег рычит, хватаясь за голову обеими руками, а я даже не понимаю, что происходит. — У вас была мама, но она умерла от рака! Эндрю вы увидели всего несколько месяцев назад! Ну? Все, хватит! Больше не притворяемся! — Пап… что с тобой? — Шон аккуратно хватается за край его футболки, но Грег лишь раздраженно вырывается. Глаза у него бешеные, налитые кровью. Мучительно скривив рот, он лишь отмахивается от сыновей и сквозь зубы шипит: — Нравится он вам? Лучше, чем я?! Покупает вам мясо! Балует! Косички заплетает! — София дергается, как от удара, и тянется пальцами к своим косам, над которыми я почти полчаса корпел. — Домашку делает?! — Чарли испуганно съеживается. — А я? Я плохой? Привыкли? Ну, и оставайтесь с ним! Я даже не понимаю, как так получилось, что пикап, завизжав шинами, срывается с места, оставляя клубы пыли позади себя.