За бортом!

— Алле, Фред? Быстро выкладывай, куда Грег мог поехать один. Ага. Сбежал, хлопнув дверью. Как в сосну не врезался, я так и не понял. Ну? А мне вот пох… — смотрю на мнущегося рядом Шона и мгновенно поправляюсь. — А мне вот все равно. Живо, я сказал, если не хочешь на больничной койке свой день рождения встретить, понял? Ага, да знаю. Это тот, что с «СевенЭлевен»? Да, помню. Окей, спасибо. Бывай. Только успеваю сбросить звонок, как оба мелких цепляются за мои джинсы: — А ты точно его вернешь? — И не уйдешь? — С чего этого я должен уходить? Это пусть ваш отец пиз… уходит. Тоже мне, — ерошу их одинаково кривые прически и ободряюще улыбаюсь. — А теперь идите спать, мне надо за ним съездить. Однако Шон, будто бы меня не слыша, только крепче сжимает меня в своих объятиях. Бедняги, перенервничали и теперь весь вечер только и делают, что лезут на руки или под бок. — А мне кажется, его надо оставить в покое! — сердито заявляет София, выглядывая из кухни с полотенцем в руках. — Он испортил всем настроение — пусть сам теперь извиняется! Зная Грега, просто так он бы представление во дворе не устроил, крича о матери какой-то, небось той самой, суррогатной, поэтому тут ему наверняка что-то в голову ударило, эдак размером в метеорит. — Дело может быть не только в этом… — А в чем? — она упирает руки в бока, нахмурившись и воинственно глядя на меня. — Ну, может, что-то насчет Чарли было, я же не знаю, он мне не рассказал… — А что сразу я?! — доносится из гостиной отчаянный крик, полный возмущения. — Я ни в чем не виноват! — А кто виноват?! — сразу же заводится София, вновь вставая к заполненной грязной посудой раковине. — Кто дурь продавал?! Я или Эндрю?! Может Шон с Роном?! — Ты вообще замолчи! Не с тобой разговаривают! — все еще лежа на диване, продолжает пререкаться Чарли. Впрочем, новая серия любимого сериала оказывается для него важнее, чем извечное брюзжание старшей сестры. А София даже не думает останавливаться: — Я одна в этой семье, по ходу дела, веду себя как нормальная! Только меня интересуют оценки! Будущее! Долги! Счета за электричество! А за воду! — она со всей злостью кидает желтые перчатки в раковину, полотенце летит на столешницу. — Все! Я спать! Но ни мелким, ни тем более Чарли исповедь Софии была не нужна: близнецы не давали мне и шага за порог ступить, а самый проблемный мой ребенок лишь заключил, хлопая жвачкой, мол, перебесится. — Не в первый же раз, — неопределенно махнул он рукой, даже не отрываясь от просмотра. Странно, что он говорил о Софии. Грегу это выражение подходит не меньше. Но я лишь обреченно вздыхаю. Жизнь — говно, но когда рядом любимые люди, она всегда становится хоть чуточку выносимее.

***

Сначала была подлая мысль ввалиться к Фреду, наверняка отчаянно тискающему свою бабу, и начать жаловаться ему прямо с порога с данью в виде трех коробок закусок. Там бы меня встретили и нормальным пирогом, и холодным пивом, и отсутствием мозгоебства. Но друзья на то и друзья, что дружба обоюдная. Я бы, на его месте, себя простил только в случае пожара или цунами. Но ни цунами, ни пожара на горизонте не наблюдалось, при смерти тоже никого не было, поэтому Фред мог спокойно тискать свою бабу. Совесть у меня еще имеется. Затем я чуть не свернул на шоссе в Харлинг, но, приняв черный пакет за несущуюся кувырком поперек дороги кошку, дал по тормозам. В сраные предзнаменования я не верил и все же малодушно рассудил, что это гребанный знак свыше. От Иисуса. Он ведь всех любит? Значит и меня тоже любит, геюгу своего родного. Предупреждает: не ходи, не езди, забудь вообще про своих шлюх. Главная шлюха меня и так дома ждет, а еще и на презервативы тратиться, потому что сейчас я ебусь без резинок, это же еще пара баксов. А вдруг моего типажа не будет, снова какую-то бетономешалку трахать, не, так не пойдет. Вот так, взвесив всевозможные варианты, я и оказался напротив Мегги, подливающей мне то ли виски, то ли ром — я уже не разбирался, только хлебал непрерывно, изредка закусывая горячими мини-колбасками и солеными сухарями под ее сочувственный взгляд. — Встретила тут недавно Марко на кладбище, я рассказывала? — спрашивает она, когда я впервые за вечер не сразу вливаю в себя стопку градуса так под сорок три, а задумчиво кручу стакан, сгорбившись над ним в виде плакучей ивы. Ебать, на сопливую романтику тянет, когда с мужиком своим срешься. Вот с Элли я такой хуйни за собой не замечал, но мы и не срались так часто. Под конец так вообще... гармония. — Не-а-а-а, — а язык, будто оса укусила, еле ворочается во рту. Я поднимаю на нее взгляд и понимаю, что Мегги вертится из стороны в сторону, словно неваляшка какая или маятник. Спился окончательно. Со мной всегда так, напиваюсь долго, мучительно, через всякие не могу и не хочу, а потом трезвею быстро, словно и не пил. — Цветы приносил… Ну, я-то без цветов… Денег нет, сам знаешь. Просто пришла подругу проведать. А тут — он. Поговорили о том, о сем. Ну и о тебе… Я сказала, что ты потихоньку-помаленьку живешь. Выкарабкиваешься? — Мегги скорее слово подходящее ищет, нежели меня спрашивает, и поэтому я все лишь киваю. Похуй на правду. Перед Мегги лицо потерять еще не хватало, совсем расклеившись и начав жаловаться на своего ебанного пидора, как какой-нибудь педик с телевизора. — Ну! Хорошо! В последнее время ты прям на себя стал похож! А то вечно какой-то… улыбаешься, а я прям… Не знаю, как объяснить… Ну, в общем, мы с Фредом волновались, как оно там у тебя в душе-то. Рада, — она легонько гладит меня по загорелой руке, и я невольно ухмыляюсь. Ее рука ровно такая же загорелая, как и моя, а у мажорчика молочно-белая, кокосами порой воняющая. Ладно, благоухающая. — Я очень рада, что ты в порядке. Правда. Мегги всегда беспокоилась за меня, а я беспокоить кого-либо не любил. — Ничего, — улыбаюсь уже ей, а не воспоминанию о собственной Белоснежке, которой походу достался самый что ни на есть Ворчун. Ебать, докатились. Я его оправдываю теперь. Нет, блядь. Все мои проблемы исключительно из-за того, что он гандон и пидорас. Что-то одно я бы еще вынес, но не двойной де-люкс. — Все правда хорошо. — А ты меня со своим парнем познакомишь? — хитровато прищуривается и отходит подальше, чтобы я не дотянулся ее в шутку ущипнуть. — Ой, Мегги! — пьяно махаю рукой и чувствую, как каждое движение запоздало отзывается в голове яркими разноцветными пятнами. Осталось только вертолеты словить и голос божий услышать. — Брось… Зачем тебе он, когда есть я? — На тебя я уже за всю жизнь насмотрелась. А на него? Хочется поглядеть, раз так похож… Я вот думаю, Элли бы и мужиком красивым была. — Согласен, — в одобрении поджимаю губы и наконец отпиваю из стакана. Уже даже алкоголя не чувствую, сплошная безвкусица. Это ж надо было так до беспамятства ужраться. — Значит, и он красавчик. Мне Фред про него все мозги проел. — Ага. — Познакомишь же? А? — Ага, — вздыхаю через силу. — Налей-ка мне еще. — Грег… — начинает она осторожно, глядя на меня, словно я какой-то облезлый пес на обочине. — Может, хватит, а? Обычно, если Мегги говорит хватит, то действительно хватит — кто, как не вечная официантка бара, лучше знает, когда остановиться? А если Мегги говорит мне «хватит», то это означает еще одно: мне точно больше не нальют. Краем глаза отмечаю, как она подальше отодвигает бутылку виски, чтоб не перелез и не дотянулся. — Мегги… — получается даже плаксиво. — Не, Грег, — мотает головой подруга. — Со мной больше такого не прокатит. Настроение, до этого бывшее под вопросом (я в баре залил бешенство алкоголем и теперь не мог определить, грустно ли мне, спокойно или, может быть, весело), совершенно точно портится. — Ну и… — не могу придумать, что именно «ну и», поэтому пьяно мотаю головой. — Поеду в другой бар. — На чем это? — усмехается Мегги, убеждаясь в собственной власти надо мной. — Ты пьян, Грег. Сиди. Я Фреду звякну. — Не надо Фреду… — вновь мотаю головой я. — Он… это… отдыхает. Оставь в покое, — ребром ладони бью по барной стойке, выделяя каждое слово, — человека. От-ды-ха-ет. Но Мегги почему-то не спорит, хотя ее обедом не корми, дай сплетню разнести или поораться с нерадивыми клиентами, боявшимися ее гнева, как огня, но тем не менее всякий раз проверяющими границы ее терпения: — Отлично. Нельзя, так нельзя. — Прально. Я грю тебе… Блядь… Язык… — Я твоему парню позвоню. Если бы можно было отрезветь от чьих-то слов, я бы в тот момент совершенно точно превратился в стеклышко: — Кому-кому? — Парню твоему. Хочу возмутиться, но тут вспоминаю, что телефона-то домашнего у нас нет. Подперев довольно улыбающееся лицо двумя ладонями смотрю на теряющую уверенность Мегги. — А у нас дома… его нет. Хе! — Я Софии наберу, — тут же находится она и цокает на кого-то. — Занята, не видишь? — Ты все Нортона обслуживаешь! — недовольно бубнит этот кто-то. — Мало того, что с пидорасом пьем под одной крышей, так еще и ты… Тьфу! — Эй! Ты мне тут поговори! Он Элли Нортон похоронил! — заводится с полуоборота Мегги. Тема моей голубизны в этом баре — хит каждого сезона, когда меня здесь нет, я популярнее, чем Кардашьяны у малолеток, но чтобы так, в лицо, это впервые. — Какой же он пидорас, когда у него четверо детей от нее?! — А я те грю, что пидор! — Это ты пидор! — плюется Мегги, улыбка которой превращается в плотоядный оскал. — Сядь за стол, пока я тебе череп не расколола! Тут приличный паб! Еще возмутись, что мы черных пускаем! — Я что — расист? — о, наконец-то разглядел смельчака. Это ж батя Мэтта, того самого, что брал у меня за щеку несколько лет назад до тех пор, пока я не узнал, что у Мэтта ебанутый батя. Там не было любви, поэтому играть Ромео и Джульетту я отказался. Ну, нахуй. Разберитесь сначала в своей семье, а уже потом к нормальным людям лезьте. — Но гомофоб? — победоносно задирает нос Мегги, складывая руки на груди и кивая на выход. — Иди, пока я мэру на тебя не пожаловалась, мудачье тупое! Еще одно такое высказывание, и я тебя больше на порог не пущу! — Бар-то не твой, ведьма! — не остается он в долгу. — Но и не твой, ханжа тупой! — За языком последи, сука! — Эй! Эй! Не надо, отпусти ее! — А-а-а-а-а-а! — А, ну иди сюда! Баб бить нельзя! — Успокойтесь во имя Христа! — Я тебе щас такого Христа покажу, вместе с ним на небесах встретишься, мудло поганое, кто моих овец в прошлом году зарезал?! — А кто мою жену трахал?! — Это не я! Когда начинается драка, мгновенно перерастающая в кровавый мордобой, я не понимаю, но в ней почему-то участвую самым непосредственным образом.

***

Перед тем, как вылезти из такси, замечаю на парковке перед замызганным баром с довольно кривой, но все-таки неоновой вывеской «У Тиша» толпу человек в семь, что-то отчаянно ищущих на асфальте и карикатурно возмущавшихся друг на друга. Кто-то махал руками, описывая огромный шар, кто-то пинал ногами воображаемое нечто под довольный хохот, а кто-то ползал на коленях и шарил руками по липкой от пива и виски дороге. — Ты видел? — доносится до меня, стоит мне хлопнуть дверцей и кивнуть на прощание водиле. — Он и пьяный могет! — Да он ваще норм мужик. Ну, трахает… Ну, бля, кто-то и овец трахает… — спокойно пожимает плечами единственный из них лысый, лет так на двадцать старше каждого в разношерстной компании. — Тц! Овец-то зачем! — А ты это у Сэма спроси, хорошо ли ему свою жену ебать? — Ха-ха-ха! Ну ты! — А что? Его жена не овца разве? На детей Нортона натравила своих сыночков, так их его младший-то взгрел, а девчонка добавила! — Эх, — хмурится ниггер с сигаретой в руках. — Жаль, что у него баба-то померла. Хорошая была. — Говорят, кстати, пацан его новый на нее похож. — Откуда знаешь? — Да Мегги ж… — хлопаю дверью, заходя в бар, так и не успев дослушать до конца. Не стрелять же сиги у мужиков, попутно грея уши, потому что при таком раскладе они ничего незнакомцу не скажут, а стоять в одиночестве и пялиться в другую сторону — подозрительнее этого не может быть ничего. Успеваю лишь обвести взглядом довольно скверный, но уютный бар глазами, поджав от отвращения к количеству грязи повсюду губы, как слышу очень пьяное, но не менее радостное: — О-о-о-о! Сматрите, мужики, это ж мой… Пришел? За мно-о-о-о-й… В полумраке плохо видно не только заросшие грязью и блевотиной стулья со столами, но и выражение лиц стоящих вокруг бильярдного стола мужиков, среди которых узнаю Грега лишь благодаря его росту и широким плечам. Он, шатаясь и продолжая бубнить себе под нос, старается держаться прямо, крепко схватившись обеими руками за кий. — Мужики! Знакомьтесь! Э-э-э-э-эндрю Нортон! — А он че, тоже пидор че ли? Или брат? — подозрительно косится на меня рыжий ковбой в шляпе. Вот и соперник по игре. — На бабу похож… — с сомнением выдает кто-то позади, чьего лица не рассмотреть из-за плохого освещения. Не, ну понятно, для чего на нем экономят, чтоб люди в обморок при виде этой помойки сразу не падали. — Я тебя щас на бабу похожим… сделаю, — я даже рот не успеваю открыть, а Грег уже куда-то в сторону наступает. — Э! Э! Все ок, мужики, разошлись, тихо, тихо, второй заход нам не нужен! «Второй»? Осторожно делаю шаг вперед, оценивая ситуацию. Один не вырулю, если что начнется, но по мужикам и не видно, что кто-то хочет что-то начинать, кроме игры в бильярд. — Эн…Эндрю, ты это, — Грег смотрит на меня, одной рукой упираясь в бильярдный стол, второй все еще крепко держась за кий, — играть умееш… бля.. мужики, объясните ему, а? Я не могу… Мне уже хуево… Эндрю, ты это… выиграй за меня, а? Стоящий рядом рыжий ковбой успевает подхватить его за руки. — Оп-оп, стоим прямо, Нортон, стоим прямо, ты еще нам сто баксов должен… — Какие сто баксов? Ты еще деньги проиграть успел? — я даже забываю, о чем хотел спросить, потому что в голове сплошные счета за гребанную воду, электричество, газ — под сотню наберется. — Ха! Еще нет! Но еще немного и точно продует! — заключает тот, что стоит ближе всех ко мне, с длинной, совершенно неухоженной бородой, почти полностью седой, в джинсовой куртке с обрезанными рукавами и растянутой белой футболке. Все байкеры в такой форме рождаются или где-то в одном магазине закупаются? Первый порыв — выйти вон, оставив Грега один на один с теми, кто его ужрал в говнину, душу в себе мгновенно, как замечаю ссадины на его костяшках и его совершенно блаженную улыбку. Он сейчас вряд ли соображает и, сам того не понимая, себе поблажку выторговывает. Соображай этот гандон хоть что-то, я бы его застрелил прямо из того ружья, что висит позади барной стойки. — Я могу за него сыграть? — не понимаю, почему, но вижу расклад игры слишком ясно: Грег продувает, а над ним лишь глумятся в угоду хлеба и зрелищ. Подло как-то. Но зато понимаю, что уж шары катать я могу покруче, чем драться. — Раздевайся, куколка, — кивает тот, с рыжими усами в шляпе. — Против меня. Сто баксов на кону. Стоит мне снять куртку, одолженную у Чарли, потому что все Греговские на мне висели мешком каким-то, как по толпе проносится уничижительный смешок. Перевожу недоуменный взгляд на ковбоя и на его лице вижу жалость с выражением бесконечного терпения. Обычно на меня так мелкие смотрели, когда я переводил очередную порцию продуктов. — Грег, отойди и не мешай, — от него несет так, что аж с ног сшибает. Это сколько он квасил, всего-то два часа прошло, пока я из дома выйти пытался, отдирая прилипших, словно репей, мелких, почему-то решивших, что ухожу я навсегда. Как София их от меня оттаскивала, как Чарли над ними откровенно ржал — целая мизансцена. Я, правда, потом в такси еще минут двадцать пытался понять, откуда я такие слова знаю, если мозг у Грега размером с гусеницу, но голова затрещала так сильно, что я сразу же передумал понимать. — Ну, красотка, спасай своего рыцаря. А перед глазами стоит накуренная темная комната и чья-то разбитая о край дорогущего бильярдного стола голова с бордово-черной в свете тусклых хрустальных ламп кровью. Правда, стоит мне моргнуть, как все моментально пропадает. Меньше всякого криминала на ночь надо смотреть и все. Разминаю плечи, верчу головой. Поехали.

***

Голд — ебанный мажор. Красивый ебанный мажор. Ебанный, к тому же, мной. Последнее я вообще готов по городу в качестве объявления расклеить, лишь бы на него никто не пялился со смесью восхищения и животного вожделения, как порой пялятся на отличного жеребца или крутую мажористую тачку, стоит ему только своей задницей в разорванных джинсах покрутить. А с детьми так вообще — даже бабы в магазинах пристают, стоит одного оставить. «Ой, не поможете мне достать вот эти огурцы и воткнуть мне их в жопу, страсть, как хочу вас здесь и сейчас?». «Ой, что это за яйца не подскажете? Хочу себе их в рот немедленно!» А он, будто бы слепой какой-то. «Ой, конечно, вот держите!» или «Эти лучше не покупайте, вот другие и дешевле, и ничуть не хуже». Ебать, дамочки, отъебитесь от него! И мало того, что я от него баб гоняю, у которых, видимо, гей-радар сломан, так еще и за мужиками теперь надо смотреть, потому что сейчас, стоит ему загнать шар, куда там надо его загнать, как все вокруг только и делают, что радостно улюлюкают и пиво ему подливают, лапая своими ручищами. Сначала по плечам, потом по спине, затем вниз, к пояснице. Что следующее? За жопу хватанут? Я им потом так хватану… — Ты сейчас в нем дыру прожжешь, — шепчет Мегги, наклонившись, и сама смотрит не на меня, а на него, ухмыляющегося своей очередной победе. — Успокойся. Может, подзаработает... И на постоянку пойдет. По воскресеньям у нас тут иногда турниры. «Турниры?» Бля, через мой труп, нахуй. Она разве слепая? Не видит этих красных лиц, мутных во хмелю, эти похабные взгляды и улыбки? Да его не трахнули только потому, что потом на утро придется и себе, и людям объяснять, почему они пидорами все неожиданно стали. Ну, и Павлу заодно, там, на небесах, потому что после такого точно всех сук удавлю, позвонки переломаю, ноги и руки поотрываю. — Не, — вслух получается только это. Язык совсем не ворочается, а от яркого света, порой пробивающегося через кухню, режет виски. — Ты скажи лучше, чего он пришел, а? — Не…зню… — пожимаю плечами и чуть не падаю назад, но она хватает меня за рукава и, смеясь, притягивает обратно. — Сиди-сиди. Все хорошо, парни, продолжайте! Все под контролем, — хохоча машет Мегги кому-то в сторону, а мне уже шепчет на ухо, совершенно странно улыбаясь. Знаю я вот эти ее улыбки. Ведьминские-колдовские. Она так у моей жены все секреты про меня выпытала. — Ну? Почему? — Как зать… — Ох, Грег, — сдается Мегги, вздыхая. — Мне сначала казалось, что ты бессердечный какой-то. Всегда смеешься, всегда такой… А у самого в душе чернота… А сейчас думаю, что ты больше на гиену похож. Кидаю на нее удивленный, полный непонимания взгляд исподлобья, и тут Мегги, любовно растягивая губы в улыбке, кончиками пальцев аккуратно убирает с моего лба пару прядей. — Все ржешь-ржешь издалека, весь такой некрасивый, злой, — ее лицо преображается, и я вижу в ней ее прежнюю, молодую и смешливую. Свою забытую молодость. — А внутри может и добрый волчок, а не гиена. Но кто-то наотмашь бьет по ее руке, нежно оглаживающей мою щеку, и я тут же хочу вступиться за даму, потому что она одна из немногого, что осталось после Элли, помимо детей, но резко замираю, увидев рядом напрягшегося мажора. Красивого до невозможности и такого решительного, словно сейчас грудью пойдет пулеметы в Первую Мировую затыкать. — Гиена — из кошкообразных. А волки — из псовых. Поэтому прошу простить, но мы отчаливаем, — он хватает меня под локоть, заставляя слезть со стула. Удивленная Мегги, впрочем, почему-то совершенно не взрывается обыкновенной своей бранью, а, открыв рот, лишь безмолвно хлопает глазищами. — Конечно, — наконец кивает она, подмигивая. — Удачной дороги. В кармане почему-то смутно знакомой куртки на пацане замечаю пару сотен баксов. Хуя себе, сколько в нем талантов. — Пока, Эндрю! Приходи еще! — кидает нам вслед кто-то из мужиков. Таким тоном потрахаться предлагают, а не в бильярд погонять и пивас потянуть. — Ага, щас! — успеваю ощетиниться в ответ прежде, чем Голд выталкивает меня на улицу, в промозглую холодную ночь. Голову не отрезвляет, но хоть мозги немного в кучу пытается собрать. Даже сам за перила держусь, пока он шарит по мне руками в поисках чего-то. — Член ищешь? — пьяно улыбаюсь я и смотрю прямо в чужие глаза. Ох, если бы Голд мог из них, как из перцового баллончика, стрелять, сжег бы мне сейчас всю сетчатку. Но я не из пугливых. — Он не там. — Правда? — деланно удивляется он, вытряхивая из нагрудного кармана связку ключей. — А то я все боялся, что ты его потерял вместе с яйцами. — Допизд… допизд… допиздишься, — выходит только на третий раз, а пацан все равно продолжает глумиться над пьяным, больно выворачивая плечо и толкая вперед, к пикапу, на котором я сюда приехал и в котором планировал ночевать, потому что садиться пьяным за руль — преступление, а я одинокий отец-одиночка, который одинок. Вот так вот. Я, правда, уже себе пару пожизненных заработал, трахнув это чудо, но за такое и сгнить в тюрьме не жалко. Он открывает пассажирскую дверь и за шкирку, как ребенка какого-то или нашкодившего щенка, пытается запихнуть внутрь, продолжая бубнить: — Ну, это ты истерики, как латины, устраиваешь, а не я. Что смотришь? Неприятно? Так и мне за тобой, блядь, все неприятно подтирать. То люблю-не могу, то пошел я нахуй? Может из-за этого я с тобой и расстался, гандон ты паршивый, — хлопает дверью с такой силой, что неосторожно подставь я руку, отрезал бы кисть. — Не шевелись, блядь, иначе я за себя не отвечаю, пидорас. Не резонно. — Так ты тоже… пидорас, — пьяно парирую я, стоит ему завести мою детку. О, если подумать, одна моя детка в другой моей детке. Это тройничок, получается? — Нет, я — гей, — уверенно заключает Голд, выезжая на трассу. — А ты — пидорас. Нет, ты просто подумай… Ты решил реально, блядь, сотню баксов проиграть? Ну, ты Грег… Господи, дай мне, пожалуйста, сил. — А он не даст… Тока я… — Блядь, лучше заткнись, — шея Голда напрягается, на ней отчетливо вижу натянутые не то вены, не то мышцы. Хуй пойми, что там в этих шеях. Я ж в школе не особо умным-то был. Знаю, куда бить, чтобы покалечить, и знаю — куда, чтобы убить, только ввиду неустанных экспериментов за заброшками. — А то — чт… че? — Уебу, — совершенно спокойно обещает мажор, даже не дернувшись. — Дя? А я вот тебя люблю… По выражению его лица можно писать какую-нибудь анатомическую картину: синие-синие глаза сначала расширяются от удивления, затем прижмуриваются, когда брови лезут под прямым углом к переносице, а губы, искусанные и припухшие, превращаются в тонкую полоску недовольства. — Это тебе не поможет, — мотает головой он, до белых костяшек сжимая руль. М, красивые пальцы. Стоп. Хуя себе реакция. Не понял. — И все? — А что я должен на такую хуйню ответить? — Чо ты рад… Голд почему-то усмехается, как порой усмехалась когда-то давно, словно в прошлой жизни, Элли: — Ты дурак, Грег. — Не пид…не пидр? Плечи его трясутся в беззвучном смехе: — И пидорас. Дурак и пидорас, Грег. — Зато тебя лю…люблю, — выдаю вновь я. Хоть какая-то реакция будет? — И я, Грег. И я тебя люблю, — наконец, все еще смеясь, отвечает мажор, и я, неожиданно даже для себя самого, верю ему. Не знаю, ошибка ли это, но тянусь к бардачку, нажимаю на кнопку раза три, потому что с первого никогда он не открывался, и на ощупь выуживаю оттуда маленькую красную бархатную коробочку, кидая ему на колени. — Надевай, — стараюсь своему голосу придать и строгости, и какого-то такого... не знаю чего именно, но стараюсь показать, что мне немного пофиг, но не совсем, — и не снимай. — Что это? — две его руки все еще лежат на руле, и он не отрывает напряженного взгляда от дороги. — Грег? — Это? Наши кольца, — пожимаю плечами. Нет, ну вообще. Я ему в любви признаюсь, кольцо мое старое, переплавленное раз двести дарю, а он? Пидорас! — А Элли? Меня словно кнутом стегнули, откуда он знает об Элли? Я дергаюсь так, что случайно ударяюсь виском об окно. Нет, бля, нужен воздух, надо открыть. А потом можно закрыть и так помереть, отрезав себе бошку. За детьми он присмотрит, сиротками не останутся. Все равно не меня любят, а этого пидораса ебливого! — Поизменял и все…? Решил, я на такую хуйню куплюсь? Мне в баре все мозги проели, что я на нее пиздец похож. Ебать, Грег! Ты свою любовницу по городу таскал что ли? Ты охуел? Ты какого хера лыбишься?! Как отпустило-то! И вмиг-то жить сразу захотелось! А то и дышать разучился почти! Пару раз глубоко вздохнув, чувствуя, как сердце перестает бешено колотиться где-то в горле, растираю лицо ладонями. — Элли… Элли давно умерла. Как родила близнецов так и двух лет-то и не прожила, — решаюсь сказать правду. Нужно же с чего-то начинать? Может, легче говорить из-за постоянного попутного ветра из окна в лицо, может, из-за близости Голда, а может, из-за страха быть раскрытым, но я вполне связно продолжаю. — Я ее не забуду. Но и тебя терять не хочу… Дети те..бя.. любят, и я теб..я люблю. Ну? В синих-синих глазах пацана, отражающих встречные огни дальнего света изредка встречающихся фур, я вижу не то неизбывную нежность, не то всепоглощающую радость, но сам не испытываю ничего, кроме стыда. Господи, реально, что я наделал?