Наследие тигра

«Худший обман — тот, в который ты сам решил поверить.»

***

Сайя сидела, всхлипы постепенно затихали, но тишина, что пришла им на смену, была иной. Не пустой, не ледяной. В ней звенела истина, которой она боялась. Она прижалась щекой к его плечу, чувствовала, как под тонкой тканью рубашки колотится его сердце — быстро, рвано. Почти испуганно. Она проглотила горечь, выдохнула медленно, чтобы не дрогнуть. — Тогда скажи, — тихо, но чётко. — Зачем ты это сделал. Почему ты… Она не закончила. Не смогла. Но он понял. Рейдзи застыл. Он знал, что этот момент будет. Что придётся говорить. Признать. Раскрыть всё, что годами пытался засыпать внутри. Он не смотрел на неё, смотрел в стену, будто там искал ответ. — Я хотел… чего-то большего, — выдохнул он наконец. — Не власти. Не силы. Я хотел, чтобы наш клан перестал быть пешкой. Чтобы перестал жить в тени Учиха, Хьюга, Сэнджу. Чтобы мы стали важными. Чтобы нас больше не боялись — уважали. Чтобы не смотрели сверху вниз, как на реликт, как на инструмент. Он судорожно втянул воздух. — И я думал… — горький смешок, — я думал, что могу вытащить нас туда. Вверх. Поднять. Сделать сделку с тьмой, но ради света. Ради будущего. Сайя не двигалась. Только слушала. А он говорил дальше — тихо, с хрипотцой. — Орочимару предложил выход. Он сказал, что даст нам технологии, генетику, ресурсы. Что поможет раскрыть наши способности на новый уровень. Что даст… силу. Я был молод. Глуп. Он видел это. Пальцы Рейдзи дрогнули. — Взамен он хотел лишь… «сотрудничества». Доступа. Обмена. Мы договорились. Я привёл его в клан под предлогом союзной миссии. Я думал, я всё контролирую. Он отвернулся, стиснув зубы. — А он устроил резню. За одну ночь. Без предупреждения. Как эксперимент. Как доказательство, что мы для него — только материал. Я… пытался остановить. Но уже поздно. А потом… Он выдохнул, долгий, тяжёлый, и повернулся к ней. — Потом я исчез. Потому что если бы остался — меня бы убили. Или, хуже, использовали бы, как использовали их. Я… я не смог даже похоронить их. Тебя считал мёртвой. Мне сказали, что ты… что не выжила. Я верил. Сайя медленно отвела взгляд, глаза покрасневшие, дыхание рваное. — И ты не пытался найти меня? — Я не думал, что имею право, — ответил он. — После всего, что сделал. Всё, что у меня было — это жить дальше и помнить. И ненавидеть себя. Каждый день. Тишина снова наступила. Жгучая. Неуютная. Сайя посмотрела на него — и в её глазах больше не было гнева. Только пустота. И, возможно, начало чего-то другого. — Ты предал нас, — прошептала она. — Но я знаю, каково это — жить, когда всё, что любил, у тебя отняли. Она закрыла глаза. — Только не смей говорить, что всё это было ради меня. Ради нас. Потому что нам с тобой больше нечего делить. Кроме праха. Рейдзи кивнул. — Я не прошу прощения. Я просто… хотел, чтобы ты знала правду. — Теперь знаю, — тихо. — Но не думай, что это тебя спасает. И всё же… она осталась. Не ушла. Не отвернулась. И этого было достаточно, чтобы боль начала сменяться чем-то иным. Не прощением. Но первыми его осколками.

***

Утро накрыло её, как влажное одеяло. Всё внутри было тусклым, словно ночь выжгла все краски. Сайя открыла глаза с трудом. Голова гудела — глухо, вязко, будто под черепом кто-то медленно размешивал воду ложкой. Виски пульсировали. Во рту — сухо. Сакэ. Слишком много. Она села. Осторожно. Халат сбился, прилип к коже. Волосы спутались. Она провела ладонью по лицу и тут же вспомнила — всё. Кухня. Разбитая чашка. Его руки. Его взгляд. Приближение. Прикосновение через ткань. Его тепло, слишком близко к её лицу. Поцелуй. Поцелуй, который начался случайно, но стал намеренным. По её инициативе. Сердце будто споткнулось. Сайя с силой выдохнула и прикрыла глаза. Это была ошибка. Честная. Тихая. Без вины, но и без будущего. Он не сделал ни одного лишнего движения. Он даже не снял маску. Даже не шагнул ближе. Только застыл — и исчез. И правильно. Она не жалела. Нет. Это был не стыд. Не обида. Это была… печальная ясность. «Мне это не нужно,» — подумала она, трогая губы пальцами. Не осуждающе — просто будто проверяя, не осталось ли следа. Желание — было. Близость — казалась нужной. Но сейчас, с утра, в этой тишине, она чувствовала, насколько это всё было не про любовь. Не про неё. Не про него. Просто усталость. Просто выпитое. Просто два одиночества, случайно оказавшиеся на одной кухне. Она встала, шатаясь. Пошла к окну, приоткрыла его, вдохнула сырой утренний воздух. Холодок ударил в грудь, и это немного прояснило голову. Она наливала воду в чайник и думала: «Я не хочу быть женщиной, которая хватается за тепло только потому, что рядом нет никого другого.» И он, кажется, тоже не хочет быть мужчиной, который отвечает на это. Она понимала. И ценила, что он ушёл. Не потому, что испугался — потому что сохранил границу. Сохранил её лицо. Когда закипал чайник, Сайя поймала своё отражение в стекле. Уставшее. Серьёзное. Настоящее. «Хватит.» Сегодня она не будет думать о нём. Не будет тянуть ниточку, чтобы распутать, что это всё значит. Сегодня — просто чай. Просто душ. Просто день, который нужно прожить. И это, пожалуй, было самым честным решением за долгое время.

***

Улицы Конохи дышали тёплым сумраком — вечерний ветер трепал бумажные фонари, лавки потихоньку закрывались, оставляя лишь пестрые отблески вывесок. Сайя шла медленно, чуть сбавляя шаг — рядом, прижавшись к её боку, шагал Рюто. Он уже не держал её за руку, как раньше — но периодически касался пальцами её пальцев. Ему нравилось идти рядом. Сайя не спешила. После всего, что было, эти прогулки стали её спасением: глотком воздуха, в котором не было разговоров, решений, обязанностей. Только тепло чужой руки и ощущение, что вечер принадлежит им. Но у судьбы были свои планы. — Цунаде-сама, вы точно не хотите отдохнуть сначала? — прозвучал женский голос, знакомый до мурашек. Сайя вздрогнула. Она обернулась. На противоположной стороне улицы, у ступеней маленького чайного заведения, стояли две фигуры: высокая, с золотыми волосами, и другая — с короткими, темными, в привычной одежде помощницы. Сайя замерла. Глаза сами нашли лицо, которое она не видела уже больше трёх лет. Цунаде. Такая же, какой она запомнила — уверенная, властная, с лёгкой усмешкой в уголках глаз. Она как будто почти не изменилась. Только взгляд стал глубже. Медленнее. И в следующую секунду Цунаде подняла голову — и сразу же увидела её. — Сайя?! Голос, как будто летящий сквозь шум улицы. Люди оборачивались. А Цунаде уже шла к ней — с тем безоговорочным, тёплым напором, которому Сайя никогда не могла сопротивляться. — Ты! Да ты совсем не изменилась! — Цунаде рассмеялась, а её руки уже сжимали плечи Сайи, оглядывая её, как мать, проверяющая, цела ли дочь. — Сколько лет прошло, а ты всё ещё хмуришь брови, как будто я тебя на медосмотр зову. Сайя чуть выдохнула сквозь улыбку. — Цунаде-сама… Я… не думала, что вы… — А я не думала, что тебя встречу первой же ночью после приезда! — усмехнулась Цунаде. — Что, уже опять в Конохе, не сбежала? Или снова на миссии полжизни? Шизуне сдержанно поклонилась, заметив Рюто. Сайя обернулась — он стоял рядом, немного напряжённый, но вежливый. — Это мой племянник, — тихо сказала она. — Ах, тот самый! — Цунаде резко обернулась к нему. — Ты знаешь, что твоя тётка сильнее, чем половина шиноби в этом городе? Рюто смотрел на неё с удивлением и лёгкой осторожностью. — Она… да, знаю. — Вот и славно, — кивнула Цунаде, потом снова повернулась к Сайе, глаза вдруг посерьёзнели. — Нам нужно выпить. Обязательно. Ты же не посмеешь отказаться от старой ведьмы, да? — Цунаде-сама, может быть, завтра… — Сайя попыталась отступить, но Цунаде уже взяла её под руку. — Сегодня. Не спорь. Я знаю, как ты живёшь — неделю в тени, потом исчезаешь снова на год. У меня один вечер, и я хочу провести его с тобой. Сайя медлила ещё мгновение. Но тепло прикосновения и голос, наполненный воспоминаниями, заставили её кивнуть. — Хорошо. Она опустилась на одно колено перед Рюто. — Я скоро вернусь. Будь дома, ладно? Сору рядом. Если что — иди к Конохомару. Рюто кивнул, слегка нахмурившись, но ничего не сказал. Он обернулся и быстро зашагал прочь, будто не хотел, чтобы его прощание видели взрослые. Сайя проводила его взглядом — и в груди что-то сжалось. Но когда повернулась к Цунаде, увидела, как та уже направляется в сторону чайного дома, привычным шагом, как будто это было не возвращение, а обычная встреча. Сайя шагнула следом. Чайный дом утопал в мягком свете фонарей и запахе пряного саке. Внутри было многолюдно, но не шумно — та тишина, которую умеют создавать только шиноби, даже когда смеются. Сайя чувствовала, как плечи всё ещё напряжены, хотя они уже сели за стол. Вино разлили быстро, закуски были горячими, Цунаде выглядела вполне довольной. Но Сайя… она ощущала внутри беспокойство. Рюто. Мальчик вырос, стал сильнее, умнее, спокойнее — но всё равно… вечер, темнеющее небо, его одинокая спина, уходящая в сторону улицы… Она чувствовала вину, будто обманула его каким-то образом. И тревога, хоть и тихая, жгла. — Ты всегда была напряжённой, — вдруг сказала Цунаде, подняв чашку саке. — А сейчас — просто как струна. Расслабься. Всё под контролем. Сайя слабо улыбнулась и сделала глоток. Напиток обжёг горло — приятным теплом, но сердце не отпустило. Шизуне ушла, чтобы распорядиться насчёт ужина, и Цунаде, чуть склонившись ближе, тихо добавила: — Я заметила. Ты с ним не как с племянником. Он для тебя — как сын, да? Сайя не ответила сразу. Просто посмотрела в бок чаши, наблюдая за тем, как саке колышется от её дыхания. — Да, — только и сказала. Цунаде кивнула, не задавая лишних вопросов. За это Сайя была ей благодарна. И вдруг, как будто специально для того, чтобы разом выжечь этот хрупкий покой, со стороны входа раздался знакомый, раскатистый голос: — А я говорил, что Цунаде здесь! — Джирая. Он уверенно зашагал в их сторону, а за его спиной лениво шёл тот кого она точно не хотел бы видеть сейчас. Джирая сел без разрешения по ближе к Цунаде. А Какаши присел ближе к выходу и сразу уткнулся в книгу ни разу не на кого не взглянув. Так и потекло время. От одного только его вида, ей подурнело. И последние события вечера всплыло перед глазами. Джирая с интересом смотрел на Сайю уже несколько минут. Не вульгарно — нет. Скорее с тем любопытством, которое появляется у взрослого мужчины, когда он встречает женщину, от которой исходит нечто противоречивое: холод, опыт, глубина… и тень. Сайя это чувствовала. Она не смотрела на него, но знала — он скользит взглядом по её лицу и не только, оценивает, угадывает. И в каждом его жесте было чуть больше внимания, чем хотелось бы. Цунаде, отпив саке, хмыкнула. — Ты на неё так смотришь, Джирая, будто впервые видишь женщину, у которой не трясутся руки от твоего имени. Он рассмеялся. — Просто я не привык, что такие красивые женщины разговаривают так, будто могут вышибить мне зуб за комплимент. Сайя подняла бровь, но промолчала. Цунаде продолжила, с лёгкой усмешкой на губах, но голос её был наполнен смыслом: — Ты знаешь, как мы с ней познакомились? — Полагаю, не в библиотеке, — ухмыльнулся Джирая. — Почти, — сказала Цунаде. — Я сидела в придорожной таверне на границе Огненной страны. Тихо, спокойно, проигрывала последние йены в карты, как вдруг вваливается она — с ребёнком на руках. Сама, в крови, исцарапана, измотана… И в глазах у неё такая решимость, что я подумала: или шиноби, или сумасшедшая. Сайя чуть напряглась, но позволила говорить дальше. — Она подошла и сказала: «Вы — легендарный медик. Мне нужна ваша помощь». Я, конечно, отказалась. Была не в форме, устала, и ребёнок выглядел… ну, так себе. Полумёртвый. Цунаде выдохнула, взгляд стал чуть мягче. — Но эта чёртова девчонка села за стол и сказала: «Сыграем. Если выиграю — вылечите его. Если проиграю — уйду». Я смеялась. Она ни разу не моргнула. — Ты, конечно же, проиграла, — хмыкнул Джирая. Цунаде чуть сощурилась: — Впервые за десять лет. — с явным сарказмом в голосе сказала она. — Ни одного джокера. Только в тот день. А когда я касалась мальчишки… поняла — у него сердце почти остановилось. Она несла его на руках полтора дня. Без остановки. Джирая, к удивлению, замолчал. Глядел на Сайю, словно пытаясь осмыслить её заново. — С тех пор я за ней приглядываю. Ну, как могу, — добавила Цунаде. — А она при этом делает всё, чтобы исчезать из поля зрения. — Так ты… мать, сестра? — уточнил Джирая. — Тётя, — спокойно ответила Сайя. — Старший брат отдал ребёнока при рождении и ушёл, а вскоре и погиб… Я… осталась одна с ним. — И вырастила его? — Голос Джирайи стал тише. Серьёзнее. — Да, — кивнула она в сторону Цунаде. Цунаде махнула рукой, будто не придавая значения. — Главное, что Рюто жив. Он выжил. Потому что она не умеет сдаваться. Джирая теперь смотрел на неё с другим взглядом — не просто с интересом, а с настоящим уважением. И чуть-чуть — с удивлением. Он, казалось, уже начал придумывать в голове новую главу для книги. Какаши всё это время молчал. Он не ел, не пил, почти не двигался. Но Сайя знала — он слушал каждое слово. И почему-то этот факт странно жёг изнутри. — Слушай, — сказал Джирая, наклоняясь чуть ближе, — если у тебя будет время… может, мы сходим как-нибудь выпить отдельно? Ты кажешься человеком, который умеет слушать. А я… устаю от собственного голоса. Сайя чуть дёрнулась. Не от предложения — от его формы. Он говорил пошло. Даже с намёком. И ей от этого становилось только неуютнее. Она бросила взгляд на Цунаде — та смотрела на него с прищуром, готовая его стукнуть, да посильнее. Какаши будто оцепенел. Его рука с чашкой зависла в воздухе, но он не вмешался. — Спасибо, — сказала Сайя спокойно. — Я подумаю. Вежливо. Отстранённо. Но внутри — как будто что-то качнулось. Бутылка саке почти опустела. Шизуне тихо потягивала чай, стараясь держаться в стороне от разговоров. Джирая рассказывал очередную анекдотичную историю про то, как однажды его по ошибке приняли за монаха и чуть не заставили читать проповедь в храме. Цунаде громко смеялась, а Сайя просто слушала, изредка улыбаясь. Она чувствовала, как саке приятно растекается по венам, снимает напряжение в плечах, приглушает резкие мысли. Разговор переходил с темы на тему: о Конохе, о новом поколении, об упрямом мальчишке по имени Наруто, о том, как времена меняются, а люди — не всегда. И всё было почти легко. Почти. Цунаде налила себе ещё и, чуть сощурившись, вдруг спросила, неожиданно спокойно: — А ты когда-нибудь любила, Сайя? Воздух сразу стал чуть гуще. Даже Джирая приподнял бровь, будто не ожидал такого поворота. Сайя не сразу ответила. Взяла чашку, медленно прокрутила её в пальцах. Потом посмотрела на прозрачную жидкость, как будто в ней можно было прочесть судьбу. Только после этого — подняла глаза. — Нет, — сказала она спокойно. — Никогда. Цунаде усмехнулась, но взгляд у неё стал внимательнее. Цунаде хмыкнула, отпив ещё. — Никогда? Даже намёка? — Она прищурилась. — Не верю. С твоим лицом и этой стойкой — хоть у стены, хоть у алтаря. Сайя усмехнулась в чашку. — Пару любовников было, — бросила она небрежно, и Джирая чуть привстал, будто не ожидал такой прямоты. — Даже как-то раз… — она сделала вид, будто задумалась, — …на миссии пришлось соблазнить одного местного царя. Доступ к архивам был через спальню. Документы оказались скучными, а вот вино — неплохим. Цунаде прыснула от смеха, чуть не расплескав саке. — Вот это моя девочка. Под прикрытием и без комплексов! — А потом? — осторожно спросил Джирая, уже не пытаясь скрыть любопытство. Сайя пожала плечами: — Потом… ровно по плану. Усыпила, забрала нужное и ушла до рассвета. Даже не проснулся. А может, сделал вид. Не суть. Цунаде всё ещё смеялась, но в голосе уже чувствовался оттенок понимания. — А любовь? — снова спросила она, но уже мягче. Сайя отвернулась к улице, к тёплым огням и дрожащим теням, которые плясали на тротуаре. — Любовь — это про веру, — сказала она, чуть тише. — Про то, что кто-то увидит тебя всю — с сердцем, с грязью, со страхами. И не отвернётся. Она повернулась обратно, снова глядя на Цунаде. — Я не уверена, что хочу кому-то дать такую власть. Цунаде, хихикая над собственными мыслями, потянулась за очередной чашкой саке и вдруг хлопнула по столу: — Ладно, хватит про неё. Теперь ты, Какаши. Она уже забыла про его существования или хотела забыть. Он поднял голову, как будто только сейчас вспомнил, что находится здесь — и что его заметили. — Я? — Да ты. — Цунаде указала на него палочками от еды. — Ты, суровый учитель подростков, с книгами, которые нельзя читать при свете дня. Признавайся. Было у тебя… что-то настоящее? Сайя вздрогнула. Она и правда успела забыть, что он рядом. Его тень почти слилась с вечерней дымкой, он был слишком тих — как человек, умеющий исчезать, даже не вставая из-за стола. Какаши на мгновение опустил взгляд в пустую чашку. — Зачем вам это? — спокойно, без обороны спросил он. Но не с вызовом — просто устало. — Потому что ты выглядишь, как человек, которого это никогда не касалось, — вставил Джирая, полуулыбаясь. — А это всегда подозрительно. — Или больно, — пробормотала Цунаде, подперев щёку рукой. — Одиноко, знаешь ли. Даже для тебя. Какаши немного откинулся назад, перевёл взгляд на Сайю — коротко, мимолётно. Она уже смотрела на него. И вдруг почувствовала, как её слегка перекосило изнутри: будто оттого, что он молчит слишком спокойно. — Была одна… — медленно сказал он, — …в юности. Но это не имеет значения. — Почему? — почти одновременно спросили и Джирая, и Цунаде. Он вздохнул, и на лице проступила усталость, та, что прячется под маской годами. Не трагедия — нет. Смирение. — Потому что она умерла. За столом повисло молчание. Даже Цунаде чуть протрезвела, а Джирая опустил глаза. Сайя не отвела взгляда. В груди что-то неприятно зашевелилось — неожиданная, тихая боль. Она не знала подробностей, и не чувствовала права спрашивать. Но теперь… всё снова качнулось. Стало слишком близко. — Любовь — не для шиноби, — тихо сказал Какаши. — Слишком высокая цена. Слишком короткий срок годности. Цунаде отвела взгляд, медленно моргнув. — Звучит знакомо. Джирая хотел было что-то вставить, но замолчал, почувствовав, как изменилась атмосфера. Он просто налил всем по чуть-чуть и поднял чашку. — Тогда — за тех, кто всё же рискнул. И за тех, кто… всё ещё не решается. Они выпили. Все, кроме Какаши. Он просто поставил чашку обратно, так и не пригубив. Потом поднялся. — Спасибо за вечер. — Уже уходишь? — Цунаде удивлённо приподняла брови. — Я слишком хорошо помню, чем заканчиваются посиделки с вами, — слабо усмехнулся он. — А завтра у меня рано. Сайя наблюдала, как Какаши отступает вглубь улицы, поглощаемый мягкой темнотой, — его шаги были привычно бесшумны, силуэт — почти расплывчатый, как тень, которая больше не принадлежит этому вечеру. Но внутри неё что-то защёлкнулось. Резко и отчётливо. Рюто. Он ждал. Или уже спал, но всё равно ждал. А она… осталась здесь, как будто могла позволить себе забыть, как устроена её жизнь. Как устроена она сама. Сайя отложила чашку, встала. — Я тоже пойду, — сказала она. Цунаде подняла на неё тёплый, немного туманный взгляд. — Всё в порядке? — Да. Просто… нужно быть дома. — Её голос был спокойным, но внутри всё ощущалось иначе: будто воздух сгустился, и каждый шаг — это усилие. Джирая хотел было встать тоже, но Цунаде мягко остановила его рукой. — Не дергайся. Её не надо провожать. — Она посмотрела на Сайю с лёгким укором. — Позаботься о себе. Не только о других. Сайя кивнула. И вышла.

***

Какаши шёл не спеша, руки в карманах, голова чуть опущена. Он услышал её шаги раньше, чем она сравнялась с ним. Но не обернулся. Он знал, что это она. И, почему-то, не удивился. — Ты ведь даже не попрощался, — сказала она. Он бросил на неё короткий взгляд из-под волос. — Я редко это делаю. Они шли рядом несколько секунд в молчании. Улица была тихой, только редкие фонари отражались в лужах после дождя. — Ты серьёзно тогда сказал? — вдруг спросила Сайя. — Про любовь. И цену. Он кивнул. Не сразу, но твёрдо. — Тогда… — она чуть замедлилась, и в голосе её появился оттенок сухой иронии, — зачем ты меня тогда поцеловал? Он остановился. Не резко — скорее будто сам себя на этом поймал. Повернулся к ней. Ей подумалось, кто ещё кого целовал. — Это было ошибкой, — сказал он. — А жаль, — ответила она, и сама удивилась, насколько спокойно прозвучало. — Потому что мне тогда не показалось. Он молчал. Долго. Смотрел ей прямо в лицо, как будто искал там то, чего давно избегал в самом себе. — А тебе часто что-то кажется? — спросил он наконец. — Редко, — тихо призналась она. — Но если уж кажется… то сильно. Какаши чуть опустил взгляд. И вдруг, не меняя интонации: — Ты ведь тогда точно не плакала. После. — И ты тоже. — Она встретила его взгляд. Ровно. — Не думай, что я была сломана. Он слабо усмехнулся. — Я не думаю. Я это знаю. Пауза. — Я иду домой. Рюто ждёт, — сказала она, чуть кивнув вперёд. — Я провожу, — отозвался он, словно это было не решением, а внутренним импульсом, которому он просто подчинился. Сайя не возражала. Они пошли рядом. И вдруг шаг их совпал — впервые за весь вечер. Они шли в молчании, и только звук её шагов по каменным плитам — уверенных, неторопливых — отдавался в ушах Какаши, как мерный ритм чего-то неизбежного. Он не смотрел на неё — по крайней мере, не должен был. Но взгляд сам соскальзывал в её сторону, будто подчиняясь внутреннему зову, который он привык игнорировать. Сайя достала из внутреннего кармана тонкую сигарету и закурила. Движение — привычное, отточенное, почти ленивое. Она прикрыла ладонью пламя зажигалки, и в тусклом оранжевом свете её лицо стало резче. Тени от ресниц легли на щёки, как штрихи тушью. Чёрные волосы, немного взъерошенные от ветра, блестели глухо, почти по-мужски. И всё же — она выглядела по-женски красиво. Не аккуратно, не глянцево. А опасно. По-настоящему. Какаши вдруг понял — он замечал это и раньше. Но всегда как наблюдатель: сухо, объективно, сдержанно. Так, как смотрят на боевые данные — цвет глаз, рост, походка, боевая оценка. Всё нужно, всё рационально. Всё на расстоянии. А сейчас… Сейчас он смотрел иначе. На скулы, чёткие и немного острые. На бархатистую, живую кожу, по которой скользил свет фонарей. На тень тёмных ресниц, таких длинных, что они казались влажными от дождя, хотя дождя уже не было. На нос — немного искривлённый, с едва заметной горбинкой, следом старой травмы, за которой, наверняка, стояла не одна история. И тонкий, почти невидимый горизонтальный шрам на переносице. Он знал, что это не случайность. Ни один шрам на её теле не был случайным. Он перевёл взгляд на её шею — тонкую, сухую, с выбритыми короткими волосками на затылке и рядом — чуть ниже уха — бледные следы старых иероглифов. Едва видимые, словно выцветшие чернила на папирусе. Они почти сливались с кожей, но Какаши знал — это была печать с того ритуала. Какая — он не мог сказать. Но казалось будто-бы сделанная давно. Сайя выдохнула дым. Он окутал её лицо лёгкой пеленой, и в этот момент Какаши показалось, что она не просто идёт рядом — она ускользает. Из его поля зрения, из его контроля. Из всего, что он привык понимать. Она была красивой. Но не той красотой, которую показывают. А той, которую скрывают, как оружие. Как слабость. Как правду. Он никогда не смотрел на женщину так как сейчас, от этой мысли тугой ком завязывался в горле. Он этого не делал даже не из принципа, это было скорее из-за того что у него никогда не было на это времени. Переживая утрату за утратой и погружаясь в работу, он попросту никогда не задумывался над этим. От того зарываясь в пошлых книжках, потому-что они не приносили боли и утраты. — Ты уставился, — спокойно сказала она, не поворачивая головы, вырывая его из пучины мыслей. Какаши не отвёл взгляда. — Заметно? — Очень. — Она затянулась, снова выдохнула. — Не думала, что ты из тех, кто разглядывает. Он чуть наклонил голову. — А ты не думала, что тебя кто-то захочет разглядывать? Она не ответила. Лишь выкинула окурок в канаву и продолжила идти, чуть ускорив шаг. Но не отдаляясь. И это, почему-то, сказало ему больше, чем слова.