Сотни дорог

      Тирий сидит на кровати, подогнув под себя ногу, чуть сгорбившись. Дышит хрипло, с присвистом, растрёпанная светлая чёлка липнет ко влажному лбу. На ковре заметны тёмные мокрые следы — неудачно угодил в погоне за демонопоклонниками в городскую реку, а пока гонялся за теми, игнорируя отяжелевшую от воды тунику, понял, что продрог до костей и кажется, заболел. Деметриус вздыхает, стоя у дверей с полотенцами и сухой одеждой. Даже такие тщеславные и чопорные инквизиторы могут быть неугомонными в попытке доказать свою значимость, свою полезность. Тирий вскидывает лицо, смотрит исподлобья. То ли в ожидании удара, то ли — знака, чтобы броситься в атаку первым. Потерявший всякую веру в кого-либо, с какой-то болезненной уязвимостью, от которой под рёбрами сводит, искрит, а с языка так и рвётся «ты не один, я с тобой, ты можешь верить мне, сколько угодно». Что-то похожее сказала однажды двум детям, брошенным в большой и жестокий мир людей благородного происхождения, Люксана. Таким же недоверчивым, безмерно одиноким, нуждающимся в ком-то, кто позаботится, направит, подскажет. С тех пор дети пронесли те слова сквозь годы как нерушимую клятву, став кровной старшей сестре и увядающей главной ветви рода надёжной опорой. Но Деметриус молчит, только нервно облизывает губы. Ловит взгляд Тирия — в полумраке его глаза горят, похожие на две янтарных луны, и в них мельтешит на самой глубине неукротимое, вечно готовое к борьбе. Тирий — как клинок, дикий, золотой, умытый дурной кровью и жадный до нечестивой плоти, и для него нет иного смысла, кроме как плясать под дудку смерти и божьей кары, которая таится в его хищных движениях. Но сейчас ему не нужно бороться. Никогда, на самом деле, не было нужно бороться, если он приходил в этот дом. Деметриус оставляет одежду на тумбочке, разворачивается к Тирию и шагает навстречу. Тирий не двигается, но недоверие сменяется острой, как кромка лезвия, настороженностью и чем-то ещё, смутным, непонятным пока, но будто бы облегчённым. Деметриусу хочется верить, что так и есть. И он протягивает руку, мягко отводит с висков пряди — ощущение, словно вынимаешь своенравный меч из ножен, не зная, рассечёт ли он лишь руку или, не скупясь, пронзит сердце, но Деметриус нажимает сильнее, и Тирий со вздохом, чересчур послушно, запрокидывает голову. Маски на нём уже нет, будто она соскользнула в последний момент; сухое, широкое пятно рубца стягивает щёку и часть переносицы трещинками и изломами. Тирий перед ним сейчас — нагой донельзя, но эта нагота совершенно не умаляет дикости. Деметриус ведёт пальцами ниже — от виска к шраму; от подбородка до дрогнувшего кадыка. Движения осторожные, бережные, нисколько ни порывистые или резкие. Деметриус давно приучил себя к таким — ведь дикость умаляет лишь неторопливая, бережная ласка; лишь безукоризненное доверие позволяет строить и укреплять узы; лишь доброта и сопереживание спасают от теней прошлого. И он, несомненно, это Тирию докажет.