Виртуальная одиссея

      Зато я смогла заплакать.       Слезы льются так, что мокрый подбородок уже начинает неприятно щекотать, а облегающий ворот туники насквозь пропитался соленой влагой.       Я даже не одергиваю ладони от лица — пусть жжет набухающие волдыри, это все равно лучше, чем то ужасно сдавливающее чувство, что разрослось в груди до необъятных размеров. Отвратительно липкое, колючее, оседающее в трахее острыми спазмами и хриплыми рыданиями.       Несправедливо, нечестно, дико и неправильно. Я не должна быть здесь, я не должна ощущать эту боль; я хочу домой. К возлюбленному, к безопасности и привычному порядку вещей. Удалить к чертовой матери эту игру, разбить компьютер и сжечь процессор, и никогда, никогда больше! —…       Очередные рыдания рвутся из груди, заглушая собственные мысли. Мне даже плевать, куда я иду и куда попаду — это не чертова сказка, в которой прекрасный принц спасет меня из любой опасности, а после отговорит прыгать в волшебный портал, обещая здесь любовь и бесконечное счастье. Нет портала, нет принца и нет счастья; опасности — загребай и глотай не жуя.       Мне не нужна новая жизнь здесь. Мне нравится старая. Почему дурацкие игровые боги не могут этого понять?!       Вытоптанная тропа плавно сменяется мягкой влажной травой, смывая с босых ног пыль и грязь. Я шумно всхлипываю, снова вытирая ползущие по лицу слезы. Дурацкая сломанная кибитка, а сразу за ней — поле.       Большое, усеянное цветами; светлячки тут и там — желтые, серебристые, переливаются и мерцают в ночной темноте, освещая путь к высокой статуе. Столп ярко-голубого цвета бьет прямо из высеченного камня и уходит высоко в небо; так высоко, что не видно конца, даже если всмотреться изо всех сил. Зато прекрасно различим перелив голубых огоньков на величавой кроне дуба.       Сердце екает и резко ухает в груди, больно ударяясь о ребра. То самое место — тот самый дуб, могучий и невероятно древний, ставший источником силы Барбатоса.       В игре это место всегда казалось мне таким… спокойным. Символ величия и свободы; с тихим журчанием реки, перешептыванием листьев и травы, дуновениями теплого ветра и россыпью ветряных астр у огромных корней.       Глупая фальшивка. Нисколько здесь не спокойно. Но статуя Архонта горит голубым цветом — возможно, я смогла бы залечить свои раны? Или телепортироваться? Или даже получить силу?..       Я тяну руку к каменному изваянию, зажимая мешочек с золотом в здоровой, от волнения кусая губы и даже не дыша. Пусть голова кружится от недавних рыданий и недостатка кислорода: если бы это сработало, я бы… Я бы точно придумала что-нибудь.       Ну, еще немного…       Ничего. Камень шероховатый и чуть теплый, должно быть, от своей же энергии. Я пробую нажать на статую сильнее, тычусь и веду ладонями из стороны в сторону: левее? правее? выше?       Ничего. Только ожоги и раны сильнее болят от давления о неровную поверхность.       — Да пошел ты к черту, Барбатос! — слезы и всхлипы душат меня с новой силой, а грудь теперь пережимает не от отчаяния — от злобы. Рвет изнутри, обжигает, словно огонь; я толкаю недвижимую статую, будто та пошатнулась бы от боли. Стоит. Конечно, стоит. — Пошел ты к черту! Вы все пошли!       Еще один толчок, еще один удар — выместить всю боль, что не дает нормально вдохнуть.       Вскрик, снова удар. Ладонь слишком сильно болит, и я почти вою от безысходности, наваливаясь на статую плечом.       — Сейчас же иди сюда и исправь все! Верни все, как было, божок проклятый!       — Я не уверен, что Барбатос явится на такие невежливые просьбы…       Я резко вскидываю голову: за шумом собственных криков и тяжелого дыхания едва возможно разобрать, откуда шел голос.       Но голос сам выходит ко мне.       — Извини, я не хотел мешать, — Беннет выставляет перед собой ладони в капитулирующем жесте, словно ограждается от меня. — Я ужинал здесь, но услышал плач и решил подойти.       Юноша неловко приподнимает уголки губ, огибая колонну и делая осторожный шаг в мою сторону. Медленно, мягко, словно боялся спугнуть голубя на мостовой.       Первым делом я думаю, что Беннет выше, чем кажется.       Я думаю, что Беннет крепче, чем кажется в игре, а черты его лица более взрослые и настоящие.       Замечаю, что давление в груди начинает сходить на нет, и теперь от долгих рыданий меня неприятно глушит шум в ушах.       — Я Беннет, — мальчишка тянет одну из выставленных ладоней ко мне, робко опуская ее на плечо. Легкий жест — в отличие от Кэйи, Беннет тянет слабо, а смотрит с вопросом и приглашением.       Я делаю шаг навстречу, отстраняясь от статуи, и улыбка юноши становится шире и счастливее.       — Я знаю, что я совершенно незнакомый тебе человек, но не бойся, хорошо? — трепля светлую макушку, Беннет плавно ступает со мной назад, иногда тихо ойкая из-за торчащих из земли корней. — Я не знаю, из-за чего ты плакала, но не переживай. Мне тоже иногда бывает грустно. Ужин у костра на свежем воздухе всегда поднимает мне настроение.       У основания дерева нам приходится буквально перелезать через высокие, извивающиеся коренья, чтобы оказаться по ту сторону поляны: в паре метров от ствола, под раскидистыми ветвями и правда обнаруживается небольшой костерок и раскрытый походный рюкзак. Беннет делает небольшой шаг в сторону, а после широким жестом руки очерчивает в воздухе незамысловатую фигуру, указывая на место своего привала.       — У меня осталась всего одна яичница, но это лучше, чем ничего, верно?       — Мгм, — я послушно киваю, прочищая горло от недавних всхлипов и криков. Больновато и чуть хрипит. Не удивлюсь, если я осипла. — Но я не голодная.       — Ничего, можешь просто попробовать! Есть сок. Если ты хочешь пить…       Беннет оказывается у костра в пару неловких прыжков, тут же чуть ли не с носом погружаясь в рюкзак; я что-то хриплю, машу ладонью, мол, не нужно, оставь, но мальчишка едва ли слышит мой голос за собственными размышлениями и причитаниями: сменная одежда, бинты, рогатка, пластырь, еще бинты. Кажется, баночку сока оказалось не так легко найти.       Воздух вокруг костра ощутимо теплее и пахнет приятной жженой древесиной. Огонь не очень высокий и не широкий: создается впечатление, что его развели здесь красоты и уюта ради, а совсем не в целях согреться или осветить местность — это и не нужно было. Светлячки кружили вокруг импровизированного лагеря, то и дело опасливо подлетая к язычкам пламени и тут же отстраняясь.       Беннет плюхается на один из широких корней и хлопает по месту рядом с собой. Древесина гладкая и теплая.       — Я не видел тебя тут раньше, — наконец, в руках юноши оказывается баночка с темной жидкостью. Я протягиваю ладонь, но Беннет качает головой, плотно обхватывая пальцами крышку и прикладывая усилие, чтобы открыть ту. — Я сам, я видел, что у тебя рана и— ох!       «Буль!» — очередной, и крышка слетает с резьбы резко и неожиданно; по инерции ладонь бьет по стеклянному горлышку, расплескивая бордовый сок — и на наши руки, и на колени Беннета, и заливая ближайшие к нам угольки.       Черт, натуральный сок, сразу видно! Липкая жидкость попадает на обожженную кожу и волдыри, тут же обжигая очередной волной боли из-за кислотности; я непроизвольно одергиваю руку, а из охрипшего горла вырывается уже не вскрик, а тихий скулеж.       — Прости! Прости, прости, я не хотел! Всегда так получается, я—. У меня есть вода и бинты, извини, я сейчас все сделаю!       Беннет суетится пуще прежнего. Банку с остатками сока — куда подальше, а мокрыми подрагивающими руками юноша тут же лезет в рюкзак, судорожно нащупывая там флягу и моток бинтов.       И то ли я уже так привыкла к боли, то ли стало просто плевать: я лишь обеспокоенно кусаю губы и пытаюсь разглядеть в мерцающем свете огня чужие ладони, попутно небрежно, но легко вытирая свои о подол туники.       — Вот, давай, я сейчас все сделаю! — Беннет тянет флягу ко рту и подцепляет крючок зубами, откидывая колпачок.— Ивфини, я флуфяйно, пвфавда!       Но даже в этой суете мне удается разглядеть на залитых соком мальчишеских ладонях несколько запекшихся ран и размазанных кровью ссадин. И пусть Беннет не подает виду, пальцы все равно подрагивают от боли, то крепче, то слабее сжимая дутую фляжку.       В груди что-то трогательно, но почти неприятно екает от извечной самоотдачи и доброты. Через экран это чувствуется не так. Сейчас я почти физически могу ощутить эту резь на чужих ранах.       — Ничего, ничего. Ничего, сейчас наша личная «неотложка» все исправит, — должно быть, я правда начала уставать от собственных страданий. Пусть так и будет: я всецело концентрируюсь на холодной воде из фляги, тихому потрескиванию огненных искорок и выражению вселенского отчаяния на мальчишеском лице.       — Кто? — Беннет небольшими порциями льет чистую воду на мои ладони, смывая сок, слезы и налипшую грязь с поврежденной кожи.       — "Не"—… Ничего, — уф. Я прикусываю губу: замолчи, Алиса, только не сейчас. Беннет, должно быть, считает этот жест за сдерживаемую боль, потому как струйка воды становится тоньше, а льется медленнее. — Все хорошо. Давай, теперь тебе.       Беннет пытается отнекиваться, но на этот раз уже я его не слушаю — остатки воды уходят на то, чтобы смыть розовые разводы с рук юноши: сок и кровь смешиваются вместе и льются на землю, впитываясь в основание огромного корня.        — Мне вечно не везет в чем-то, — юноша едва слышно виновато усмехается, стряхивая остатки капель в сторону.       — Нет. Нет, не вечно, — совсем не вечно. Если бы ты знал, сколько сокровищ ты нашел во всем доступном Тейвате, пока мы играли вместе, — хочу добавить я, но снова вовремя закусываю язык, протягивая Беннету уже опустевшую флягу. — Такое случается.       — Постоянно, в этом и дело. Ты просто не знаешь, — Беннет снова треплет влажной пятерней волосы на макушке, из-за чего несколько прядей начинают забавно топорщиться из-под ремешков окуляров.       Знаю, но решаю ничего больше не говорить. Лишь протягиваю раненную руку под развернутый моток бинтов. К счастью, Беннет слишком хорошо знаком с перевязками: бинт ложится аккуратными полосками ровно так, как нужно, не слишком туго и не слишком слабо. Совсем не мешается, но защищает поврежденную кожу — я на проверку провожу ладонью по собственному колену и облегченно вздыхаю, когда не чувствую уже привычной боли.       Увы, со мной искателю приключений повезло чуть меньше: как забавно оказаться его личным несчастьем. Я честно стараюсь повторить чужие движения, но едва ли мне хватило опыта в реальной жизни с перевязыванием рук. Я вижу, что бинт топорщится местами, где-то прилегает не очень плотно и мешает Беннету согнуть большой палец на правой руке. Упс. Но я правда старалась.       — Я… я не видел тебя раньше здесь. Ты не местная, да? — но Беннет не жалуется совершенно, самостоятельно уже разгрызая полоску бинта и делая узел на собственном запястье. В свете костра на подернутых загаром щеках загораются алые пятна смущения, и я не могу сдержать улыбки — это выглядит даже забавно.       — Нет, — почему-то сейчас мне становится проще отвечать на эти вопросы. То ли из-за смущенной полуулыбки Беннета, то ли потому, что усталость и опустошение начали ощутимо давить на плечи, заставляя смириться и расслабиться. — Не местная.       — Путешественница?       — Наверно, — голова кажется потяжелевшей. Я слабо веду плечами, упираясь локтями в колени и укладывая подбородок на кулаки. Теперь тепло от костра ощущалось на лице легким ощущением стянутости на пропитанной слезами коже.       — Где твои вещи? — Беннет клонит голову к плечу, снова запуская руку в рюкзак. Я киваю на оставленный сбоку мешочек с морой, и тут же перед моим носом появляется небольшой плоский сверток. Ах, точно, яичница…       — Без оружия, без вещей, без спальника… Что-то случилось? — юноша тянет мне обернутую фольгой тарелочку, и я устало укладываю ее на коленях. Блюдо изрядно помято и совсем холодное: видно, что сверху на эту яичницу клали еще одну. Что ж, наверно, это должно быть вкусно.       — Наверно, — мне протягивают вилку.       Следующие несколько минут мы сидим молча. Я лениво ковыряю яичницу, отламывая небольшие кусочки: из-за холода вкус едва ощущается, а подгорелые краешки хрустят на зубах. Но что-то в этом явно есть.       Беннет почти не моргает, наблюдая за крохотными всполохами огня в костре. Угольки начинают тлеть, и света и тепла становится все меньше: мальчишка пару раз пытается подпнуть одно из поленьев, но каждая попытка заканчивается тихим шипением и топотом дымящегося ботинка о траву.       — Вкусно. Спасибо, — пусть аппетита совсем не было, я все равно умяла всю порцию. От нежелания разрывать тишину — понимаю, но стараюсь игнорировать этот факт, протягивая пустую тарелку обратно владельцу.       — Она немного подгорела, — Беннет неловко улыбается, сворачивая все в фольгу и убирая посуду в рюкзак.       — Это изюминка блюда, — уголки губ сами собой приподнимаются в слабой улыбке, когда я перевожу усталый взгляд на юношу. Беннет что-то смущенно фырчит, но через секунду его голос звучит уже увереннее.       — Как тебя зовут?       — Алиса.       — Почему ты плакала?       Ох. Я приоткрываю рот, чтобы ответить что-то, но слова никак не хотят сорваться с губ. Это не та часть истории, которую я уже успела придумать, и сил на новую порцию лжи совсем не осталось. Я мешкаюсь, шумно выдыхаю через нос, нервно покусывая губы, а Беннет смотрит на меня с неприкрытым волнением и сочувствием.       Совсем не как Кэйя или Джинн. Совсем понимающе.       — Наверно, случилось что-то ужасное, — юноша продолжает осторожно и мягко, протягивая мне ту самую баночку с остатками сока. — Но все ужасное всегда заканчивается, я точно знаю. Если ты не обременена вещами или крышей над головой, значит, ты свободна, так?       Я непонимающе вскидываю брови, делая небольшой глоток. Сок и правда свежий и натуральный: очень сладкий и насыщенный вкусом спелого винограда — такое наоборот хочется запить, но сейчас меня волнует совсем не это. Я пытаюсь уловить суть в словах Беннета, и тот тут же продолжает, увидев на моем лице смятение.       — Мондштадт — город свободы. Уверен, Барбатос был бы рад такому свободолюбивому новому жителю. Ты же знаешь о Барбатосе, да?       Сок чудом успевает скользнуть вниз по горлу, прежде чем я почти давлюсь воздухом. В голове тут же всплывает холод улыбки Кэйи, а на плече буквально физически ощущается недавняя крепкая хватка. Облегченный вид Джинн, взволнованная Эмбер, вся моя выдуманная история…       По позвонкам от самого атланта бегут неприятные мурашки.       — Я не уверена, что жители будут рады такому гостю, — я неуверенно веду плечом, пытаясь отогнать наваждение чужой тяжелой ладони. Беннет фыркает и тут же качает головой.       — Брось. Жители Мондштадта всегда готовы помочь нуждающимся в трудную минуту!       — Боюсь, это только ты такой, Беннет.       Юноша смотрит на меня пристально, почти сверлит недовольным взглядом, и я готова чуть ли не заскулить от этого ожидания в чужих глазах. Но что мне нужно сказать?       Это не сказка, где принц явится из ниоткуда и спасет меня от всех проблем. Что мне нужно сказать, чтобы ты понял это?       Я просто не выдержу сейчас очередного допроса, а в глаза Джинн или Кэйи и вовсе не смогу посмотреть.       — Значит, я со всеми договорюсь! Вот увидишь, все будут только рады! Пойдем, — столько уверенности в глазах Беннета едва ли можно было бы разглядеть через экран монитора. Юноша вдруг вскакивает с корня и тут же принимается затаптывать уже тлеющие угли, параллельно кивая на собственный рюкзак. — Допивай сок и пошли скорее, пока не стало совсем холодно.       — Беннет!       — Отряд Беннета небольшой, но имеет вес у нас в городе! — Беннет усмехается неловко, но уверенно, улыбаясь только шире. — Слышала о таком? Я потом расскажу тебе.       Он меня вообще не собирается слушать? От негодования и растерянности я сжимаю пустую банку обеими ладонями почти до треска, совершенно не замечая отголоски боли. Сначала выгоняют из города, потом тянут обратно — что это за своевольность в игре?!       А Беннет и правда вообще не обращает никакого внимания на все мои протесты — мою вытянутую в защитном жесте ладонь просто перехватывает за кисть и тянет на себя, отнимая из моих рук банку и бодро закидывая рюкзак на плечо. С каких пор он стал таким ловким? В мерцании светлячков я вижу перелив длинного меча: Беннет крутит его в свободной руке на манер Кэйи, а после решительно шагает в сторону дороги, так, что я едва успеваю ухватить с собой мешочек с золотом.       Я правда упираюсь. Я фырчу, шиплю и тяну руку на себя, но моих сил едва ли хватает, чтобы чуть сбить парнишку с быстрого ритма — и то, кажется, дело было все в тех же высокий кореньях.       — Мне негде там спать!       — Поспишь в общежитии гильдии приключений! — Беннет отвечает тут же, утягивая меня на пыльную тропинку и неумолимо шагая в сторону города. Я на секунду даже оставляю попытки вырваться, вскидывая брови: такая есть? Да уж, в игре многого не показали. Но, с другой стороны, это было бы логично. В Ордо — казармы, в здании гильдии — место для отдыха.       — Мне не дадут там комнату.       — Поспишь в моей. Ох, только чтобы папы не увидели. Не то чтобы они были против, наверно, но вопросов потом будет! А, не переживай, я посплю на полу.       Мне остается лишь открывать и закрывать рот, точно рыба, пока в голове гудит целый рой мыслей. Да с чего он вообще—…       … А с чего он вообще не может быть прав?       Разве у меня есть иные варианты, куда пойти? Почему виртуальная судьба не может быть благосклонной ко мне?       Что, если это тот самый рыцарь?       И Беннет, чувствуя, что я перестаю сопротивляться, чуть ослабляет хватку.

***

      Прикорнувший у ворот Свен лишь окидывает нас сонным взглядом, приветственно кивая. И хорошо: меньше вопросов — меньше стресса, верно? Беннет тянет меня все так же уверенно, вышагивает по ночному городу в сторону здания гильдии с самым деловым и уверенным видом, а я едва не скручиваю себе шею, осматриваясь по сторонам. Слева? Сверху? Снова на крыше?       Но Кэйи нигде не обнаруживается. На улицах уже совсем пусто, и лишь редкие патрульные смеряют нас усталым взглядом, проходя мимо. Вот только на подходе к гильдии я уже чуть ли не обгоняю Беннета, шумно глотая стук сердца в горле и нервно перебирая в пальцах края мешочка. Пусть я и знала, куда иду, но приключений я сейчас точно не искала.       Уже у самых дверей Беннет прикладывает палец к губам, тихо шикая, и я понимающе киваю. Как удачно, что никто из нас сейчас не хотел встретить никого из знакомых или не очень людей. Тихо, как мышка. С этим проблем не будет.       И Беннет толкает дверь, пропуская меня внутрь.       Парадный вход выглядит не совсем парадным, но меж тем нарядным и убранным. Тусклый свет от настенных светильников освещает небольшой зал, уставленный множеством стоек с наградами и трофеями матерых искателей приключений: пока мы проходим вперед к коридору, я могу разглядеть позолоченный зуб волка, несколько разукрашенных масок хилличурлов, обломок каменного с мерцающими желтым прожилками щита, кусок какой-то синей ткани… Я чуть замедляю шаг, всматриваясь в позолоченную табличку под тканью, но Беннет тихо шипит, дергая меня за руку. Ладно, ладно, позже посмотрю.       Удивительно, как много всего кроется в этом мире и как мало мы можем увидеть. Я глотаю каждую частичку информации, как неподдельное сокровище, вертя головой и жадно запоминая каждую деталь: потрепанный, но чистый коврик вдоль коридора, деревянную лестницу, ведущую на второй этаж, табличку со сводом правил у входа в спальный корпус. Пусть Беннет тянет за собой, я успеваю выцепить взглядом пару строк:       «Правило первое — жизнь ценится выше золота Нельзя бросать раненых, пока в них еще теплится жизнь. Ни золото, ни драгоценный камень, ни реликвия не стоят дороже жизни».       — Сюда, — Беннет останавливается у одной из грубоватых деревянных дверей, уже тихо бряцая ключом в замочной скважине. Я выглядываю из-за плеча, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу: сколько же всего здесь… настоящего и живого.       Комната каждого персонажа — живого человека — со своей историей, мелкими безделушками и дорогими памяти вещичками; все эти мелочи, вроде мягкого коврика у кровати или книжки на тумбе — оно такое незаметное, но такое значимое. Комната Беннета — какая она?       Юноша толкает дверь и делает пару шагов вперед, уступая мне дорогу.       Небольшая. Совсем небольшая и немного пустая. Коврика у кровати я не нахожу, да и книжки тоже. На прикроватной тумбочке — ночник с мерцающим голубоватым кристаллом, но больше ничего нет. Я медленно прохожу вперед, стараясь выцепить взглядом в полутьме прочие детали. Стол у окна завален какими-то записками и картами с пометками, и не более; на чуть покосившемся подоконнике в горшке стоит иссушенный, увядающий цветок — наверно, Беннет забывает его поливать. Я щурюсь, пытаясь всмотреться в темные склонившиеся лепесточки, но все равно не могу понять, что это за цветок.       Скромно, но сумбурно и немного потерянно. Наверно, это хорошо описывает самого Беннета.       — Можешь ложиться в кровать. Я посплю на полу, можешь не переживать, честно. Это лучше, чем спать на сырой земле, — Беннет закрывает дверь и проходит вперед, проводя пальцами рядом с ночником. Кристалл тихо потрескивает, но начинает плавно прокручиваться в воздухе на круглой панельке, а голубоватое свечение усиливается, позволяя разглядеть немного помятое постельное белье и несколько листков-рисунков на стене.       Мне не хватает сил, чтобы возразить. В тепле чьего-то дома, в пусть чужом, но уюте, я вдруг явно начинаю ощущать, как же сильно я устала. Ступни ноют от долгой ходьбы по неровной земле, и все мышцы во всем теле гудят. Слишком много всего за один… вечер. Кажется, еще немного, и я просто не выдержу, рухнув на пол от переизбытка чувств и мыслей.       Беннет говорит, что я могу ложиться прям так — все равно белье давно нужно было сдать в прачечную. Извиняется за такую негостеприимность, но я лишь отмахиваюсь, с тяжелым вздохом опускаясь на жесткий пружинящий матрас.       Забавно. Общежитие есть общежитие, и не важно, какой это мир и век, да? На кончиках пальцев что-то такое отдаленное, но очень знакомое: тепло, тусклый свет, жесткая кровать, помятое белье и легкий бардак: ты не часто ждешь гостей, и обычно всем плевать, кто бы что ни говорил.       — Ты правда просто так пустил незнакомого человека в свою кровать? — веки кажутся мне свинцовыми, едва моя голова касается подушки. Сил хватает только на то, чтобы медленно моргать, пока я наблюдаю за тем, как Беннет раскладывает на полу импровизированную постель из пледа и скомканной одежды. Я правда думала пустить его на кровать, но она оказалась совсем узкой. Хорошо, что я слишком измотана для чувства вины.       — Ну, мы познакомились, так что это почти не считается, — юноша поудобнее тромбует из кучки тканей подобие подушки, проверяя ладонью на мягкость. А после вдруг вскидывает голову, окидывая меня смущенным взглядом. — И мы же спим не вместе!       Я не сдерживаю тихого смешка, чуть покачивая головой. Что правда, то правда. Какой забавный и простой.       — А если бы я оказалась плохим человеком?       — Ну… Ты так плакала, что я не подумал бы, что ты способна сделать хоть что-то расчетливое в тот момент. Извини! — Беннет едва успевает опустить голову и заняться пледом, прежде чем снова вскинуть голову и выставить перед собой ладони в извиняющемся жесте. — Я имею в виду… У тебя ведь даже оружия нет и ты была босиком.       — А если бы я напала?       — У тебя ведь все еще нет оружия и ты босиком, — юноша задумчиво ведет плечами, наконец укладываясь на импровизированную постель. Я смешливо фыркаю, прикрывая глаза и растягивая губы в улыбке — что ж, с его логикой не поспорить.       — Тем более, я сразу понял, что ты хорошая, просто оказалась в беде.       Я не вижу, но чувствую, как Беннет ворочается, переворачиваясь на бок лицом ко мне. Все же приоткрываю глаз: так и есть — юноша смотрит на меня беззлобно и мягко, подтягивая к груди мягкое покрывало.       — Поэтому и решил помочь. Знаешь, на самом деле, я мечтаю, чтобы каким-нибудь образом, — он поудобнее подминает кучу одежды под головой, вместе с тем стягивая с макушки привычные окуляры. Оказывается, они знатно потрепаны, а переклеенный ремешок с правой стороны вот-вот грозится снова порваться. — Каким-нибудь образом я мог бы всегда помогать своим близким в нужный момент. Подбадривая, не давая им сдаться и делая сильнее.       Я смотрю на Беннета из-под опущенных ресниц, но тот уже закрыл глаза, расслабленно выдыхая из приоткрытых губ.       Я бы хотела сказать ему, что так все и есть. Что он правда делает сильнее, и вся его пресловутая неудача совсем не имеет значения. Наоборот, он важен и дорог, как никто другой.       Но я не могу. И пока я думаю об этом, я быстро проваливаюсь в глубокий сон.