Виртуальная одиссея

      — Количество вопросов выходит за все возможные рамки, Алиса.       Джинн смотрит на меня совсем иначе. В голубых глазах ни намека на былые снисхождение и насмешку. Магистр прожигает во мне дырку недоверчивым, ожесточенным взглядом.       Залегшие под глазами синяки, ссадины и порванная, перепачканная в копоти и чужой крови одежда — мне было почти больно на нее смотреть.       Но больше страшно.       Лиза стояла за плечом Джинн каменной статуей. Бледная, осунувшаяся, она молча поджимала губы и смотрела на меня почти не мигая.       Офицер Ордо Фавониус совсем не улыбался. На покрытом сажей и грязью лице не двигался ни единый мускул, но Кэйя стоял в метре от моей спины, все еще крепко сжимая в руке свой меч, и я буквально кожей ощущала исходящее от него напряжение.       Я переминалась с ноги на ногу и понимала, что проиграла в этой лживой игре, что сама и начала.       — Дракона смогли прогнать еще полтора часа назад, — Джинн почти не двигается. Лишь коротким, но плавным движением опускает голову на сложенные пальцы, и копоть с подбородка отпечатывается на перчатках. — Оказалось, что если бить в шипы, он намного охотнее летит прочь.       Я мелко киваю, чувствуя, как во рту скапливается горькая слюна. Прекрасно понимаю, к чему все идет.       Но я все еще не знаю, что именно мне нужно сказать, чтобы это имело вес.       — Именем временного магистра Ордо Фавониус, пока ты стоишь на моей земле, я приказываю тебе сказать правду, Алиса.       Я не могу сказать им то, что случится в будущем — скорее всего, мне придется ждать свершения пророчества в одиночной камере.       Что нужно сказать, чтобы это не звучало опасно и подозрительно?       — Я говорю правду, магистр Джинн, — я даже не пытаюсь придать голосу больше уверенности: блею, дрожу и заикаюсь, ломая пальцы.       Джинн сводит тонкие брови к переносице, а я вижу, как она едва сдерживает раздраженный оскал.       — Нет, Алиса. Ты ничего не говоришь, — туше. Так и есть. Я почти ничего не говорю, лгу и постоянно увиливаю от разговоров.       А если сама начинаю диалог, то всякие местные Боги посылают меня.       — Во всем Мондштадте ты оказалась единственной, кто знал слабое место дракона, — девушка вскидывает руку и загибает палец. — Сэр Кэйя рассказал мне о твоих познаниях в элементальных корреляциях.       Еще один палец. Горькое чувство дежавю вдруг мелко царапает под ребрами: Джинн делала точно так же, как и Ноэлль.       — Что ты искала в соборе?       Я медленно перевожу взгляд на две голубые льдинки напротив меня. Узкие плечи Джинн медленно, но высоко поднимаются и так же опускаются. Она сдерживается изо всех сил.       Разве я могу сказать ей сейчас — разве это не разрушит всю хронологию событий, и тогда я уже никому не смогу помочь?       Я сглатываю слюну и почти давлюсь нервным комом в горле, сжимая перепачканную юбку в пальцах почти до треска ткани.       Молчу.       — Сэр Кэйя.       Я не успеваю даже обернуться. Ледяное лезвие резко и точно оказывается прижато поперек моей груди и упирается острием к линии челюсти — я рефлекторно вскидываю голову и замираю, не смея даже вдохнуть от нахлынувшего страха.       Кэйя стоит вплотную к моей спине, прижимая меч к моему корпусу и горлу твердой рукой.       Легкое, почти незаметное движение, но кончик лезвия впивается в кожу под подбородок сильнее, и я едва слышно пищу, сильнее запрокидывая голову — и упираясь затылком в ключицы офицера.       Я слышу, как Альберих едва слышно шепчет мне «скажи», но до боли сжимает предплечье свободной рукой, лишая меня любой возможности вырваться.       Снова жмет мечом. Больно.       — Это последняя возможность сказать нам что-то, Алиса, — Джинн непоколебима и жестка. На усталом лице не дрогает и мускул, пока на моих глазах сами собой наворачиваются слезы. — Кто ты?       Мне на мгновение становится обидно. Я каждый раз обещаю себе быть сильной и не плакать больше, но каждый раз, каждый день — все хуже и сложнее.       Пять долгих секунд — пока я не всхлипываю, пока не вздрагиваю в крепких руках Кэйи и пока магистр не делает легкое движение кистью, поведя светлой бровью.       — В пыточную, — и меня рывком утягивают к двери.       — Я не отсюда! Я не отсюда, я совсем не отсюда, — слезы — точно обжигающие искры из глаз. Я стараюсь зацепиться за ковер каблуками форменных ботинок, перехватываю свободной рукой чужую, где-то у крепко сжимающих рукоять меча пальцев, плачу, и мне почти плевать, что острие меча поддевает тонкую кожу на изгибе челюсти. — Я не знаю, что мне сказать, я не отсюда!       — Я приказала сказать правду! — голос Джинн становится грубее и громче: она срывается на крик, пытаясь заглушить мои рыдания, хлопая ладонью по столу.       Я снова трепыхаюсь в руках Кэйи, и снова боль доходит до меня с опозданием; мужчина чертыхается, встряхивает меня в руках и резко одергивает меч, когда я снова напарываюсь на острый конец и снова царапаю шею.       — Да! Да, я знаю больше, я знаю то, чего не знаете вы! — я забываю считать дыхание. Кричу, потому что боль, страх и острая несправедливость не просто плещутся в горле, а выливаются наружу; я резко дергаю руками, но Альберих снова рычит, перехватывая меня за обе руки и сводя локти за спиной. — Но я не чертов шпион; я устала, я хочу домой, и ничерта не знаю, как вернуться! А вы цепляетесь ко мне, словно я враг народа, хотя я ничего плохого не сделала: я вообще без понятия, что мне делать, а вы только давите, и давите, и дави—       Звонкий шлепок. Я не чувствую боли, но перед глазами вдруг мерцает белая вспышка, и моя голова по инерции откидывается в сторону.       Я часто моргаю, вслушиваясь в гудение в ушах. Щеку жжет и чуть сводит, но это не страшно.       Кэйя и Джинн смотрят на меня чуть напугано, но решительно и заинтересованно.       — Верно. Ты не сделала плохого. Но у нас не может быть уверенности в том, что ты не шпион, — магистр говорит чуть мягче, делая осторожный жест. Я жду, что Кэйя отпустит меня, но нет. Все равно рвано выдыхаю, пытаясь унять дрожь в голосе.       — Я знаю больше, чем шпион, чем кто-либо из этого мира! — не вру. Наконец я не вру, пока впиваюсь в голубые глаза Джинн полным надежды взглядом.       — Из этого мира?       У меня нет пути обратно.       Пора мне создать дорогу под собственными ногами — не жалкую тропку из грязи и пыли, а крепкую, вымощенную камнем, которую не под силу будет сломать ни одному дракону.       — Из этого мира.       — Ты хочешь сказать—….       — Я из другого.       Молчание снова — почти оглушающий звон тишины. Я молю всех известных мне богов, чтобы на меня снова не наставили оружие; чтобы не прогнали и не посчитали…       Джинн медленно выпрямляется в кресле, смотря на меня, как на умалишенную.       Ох, нет. Это было неизбежно, так ожидаемо, но так… безысходно.       — Я не враг. Я хочу помочь, — я медленно опускаю плечи; в голове — звериный шум из потока мыслей. Я должна сейчас вспомнить все, что знаю, читала, изучала: абсолютно все. Ну же, адреналин, давай, помогай! — Я могу доказать, что знаю больше, чем любой человек.       Джинн, Лиза и Кэйя за спиной — я ощущаю их настороженные, непонимающие взгляды раненой кожей, и они жгутся.       Хватка Альбериха все еще крепкая и жесткая, но я больше не вырываюсь. Если нужно показать всю покорность и доброжелательность, я это сделаю.       — Попробуй.       На обдумывание — две секунды. Но я трачу их на то, чтобы различить эмоции в голосе магистра. А после отдаюсь водовороту воспоминаний.       — Я знаю, что ваза на винокурне господина Дилюка появилась там недавно — Кэйя передал в ней Глаз Бога, который когда-то Дилюк оставил вместе с формой рыцаря Ордо Фавониус.       Я чувствую, как холодные пальцы на моих запястьях едва ощутимо вздрагивают. Но не более. Джинн все еще выжидательно и недоверчиво прожигает меня взглядом, — но ничего плохого ведь не происходит? — и я продолжаю.       — Самого Кэйю мастер Крепус нашел у виноградников — я знаю эту историю тоже, — мой голос дрожит, и я больно кусаю себя за язык, заставляя собраться. — Я знаю, что вы, магистр, получили свой Глаз Бога после свержения группы магов Бездны; ветерок между ладоней, и вы услышали девиз вашего рода. Я знаю, что госпожа Лиза покинула Сумеру, испугавшись той цены, что заплатили за знания сошедшие с ума ученые, знаю о мальчишке, выращенным волками, которого вы обучаете; я знаю о рыцаре Морской Пене, знаю, что дело в костяном свистке; я знаю об элементах и их силе, о павшем народе, о ваших друзьях и врагах; знаю прошлое и будущее. Но я здесь, в Мондштадте, на вашей стороне.       Поток слов лился не переставая. Я едва успевала судорожно хватать кислород между фразами, стараясь выцепить каждый клочок информации, что с нечеловеческой скоростью проносился у меня в сознании: история, Боги, любимые персонажи — все смешалось в огромный клубок, и я тянула сразу за все ниточки, не в силах больше ничего скрывать.       Я замолкаю и быстро провожу языком по пересохшим губам: солено. Запоздало чувствую влажные дорожки на щеках, но не могу их стереть, пока мои руки держит Кэйя.       — Я знаю все, но не хочу делать никому плохо. Я не знаю, как я оказалась здесь. Я просто очень хочу домой.       Сквозь горячую пелену слез я различаю лицо Джинн. Еще более бледное и осунувшееся. А в голубых глазах плескался неподдельный ужас и непонимание.       Лиза нервно жевала нижнюю губу, сминая в пальцах спинку кресла, на котором сидела магистр.       Мы молчали. Смотрели друг на друга и едва слышно дышали. Джинн пыталась подобрать нужные слова, а я ждала, пока она сделает это, чувствуя, как мелко подрагивает губа и капают с подбородка слезы.       Пожалуйста. Я больше не могу врать: но не окажусь ли я для них еще большим врагом?       Джинн молчала, а после подняла на Лизу растерянный взгляд.       — Магистр Джинн, разрешите отпустить Алису.       Голос за моей спиной звучал иначе. Будто Альберих молчал очень долгое время; он хрипел и звучал ниже, нежели обычно. Джинн рвано выдохнула…       … но кивнула.       И хватка на моих запястьях тут же ослабла. С дрожащих покусанных губ слетел нервный смешок — я тут же постаралась несколькими дергаными движениями стереть всю влагу с лица, лишь сильнее растерла грязь и кровь с ладоней.       Отпустили. Отпустили!       — Алиса, — Джинн делает небольшую паузу и прочищает горло; ее голос тоже дрожит, но она тут же старается взять себя в руки. — Как ты—… От—… Откуда ты знаешь?       Я раскрываю рот, чтобы ответить, но вдруг осекаюсь.       Какого бы мне было узнать, что вся моя жизнь, вся история, радости и печали — это просто… фикция?       — Я очнулась здесь со всеми знаниями — оно словно появилось из ниоткуда в моей голове, — обещаю себе, что это последняя ложь, которую я скажу. Джинн кивает медленно и почти понимающе, и из моей груди рвется еще один облегченный всхлип.       — Если ты не врешь… — говорит осторожно и медленно. И я ее понимаю; понимаю всем сердцем, поэтому нисколько не давлю, давая ей обдумать каждое слово столько, сколько нужно. — Если только ты не врешь…       — Я честна так же, как и ваша клятва защищать город любой ценой, которую вы дали у Великого дуба после церемонии.       Ниточка в спутанном клубке фактов, воспоминаний и надежд — оказывается последней правильной и необходимой. Я тяну за эту тонкую нить, и узел распутывается, а вместе с ним и душащий нас всех комок страха и непонимания.       Джинн смаргивает и вдруг опускает плечи, словно принимая новые правила и уступая — а после вскидывает взгляд вверх, устремляя его в высокий потолок.       — Наверно, это должно считаться даром Богов, — она проговаривает задумчиво и тихо, пока заглядывает словно сквозь все стены и преграды — вверх, обращаясь к Селестии. — А я должна считаться мудрым правителем. И я готова принять любое божественное послание, будь оно преградой или помощью — но я не могу понять одного.       Джинн чуть слышно выдыхает, опуская голову и переводя взгляд на меня.       — Почему ты не сказала все сразу?       Я пообещала себе, что больше не совру. Я пообещала Барбатосу, что помогу и защищу.       И я не пытаюсь больше судорожно петлять и юлить. Лишь тихо всхлипываю и отвечаю.       — Мне было страшно.       И теперь с той стороны кабинета раздается нервный смешок. Джинн кривит губы в усмешке и снова прочищает горло в грязную перчатку, покачивая головой.       — Было страшно сказать правду о том, что ты Оракул, посланный Богами из иного мира, поэтому ты представилась бездомной?       — Это не так смешно, как—… да, это смешно, но—…       Я слышу, как тихо смеется Кэйя, а Лиза передо мной прячет нечитаемую улыбку в кулак. Но сама я испытываю крайне смешанные чувства: дошедшие до своего пика волнение и переживания рвались наружу облегченными смешками и улыбкой, но тут же царапались о вспыхнувшую обиду — пусть и почти такую же смешливую.       — Вы подумали бы, что я сошла с ума, и тогда мне бы не светил кров даже в комнатке прислуги, — я старательно глушу все усмешки, сводя к перепачканной переносице брови.       — Верно, — и голос магистра звучит вдруг серьезно и строго. — Я до сих пор не уверена в правдивости твоих слов и не знаю, могу ли доверять тебе, Алиса. Но Рыцарь Одуванчика должен оставить все силы ради сохранности и процветания собственного народа, и если ты обещаешь помочь в этом, то я обязана буду поверить.       И вдруг я вижу протянутую в мою сторону ладонь.       Я неверяще смотрю на Джинн и мелкими шагами подхожу ближе, осторожно обхватывая пальцами ее руку, и пожимаю.       Губы Джинн растягиваются в слабой, и доброй улыбке, и через мгновение перед глазами все снова расплывается от горячих слез — я снова плачу, но на этот раз не от страха или тоски, а от долгожданного чувства облегчения, словно тянущий меня на дно моря аркан вдруг исчез, и я смогла оттолкнуться от водной глади, выплывая к живительному воздуху.       — Но если я узнаю, что ты снова обманула нас или предала мое доверие, я лично позабочусь о том, чтобы твоя голова лежала на моем столе.       Но я уже не слышу этих угроз: я только плачу и наспех отвечаю, что никогда не предам и не сделаю ничего плохого. Наверняка из-за слез и прижатых к лицу ладоней едва ли что-то можно расслышать, но Джинн удовлетворенно кивает, а после осторожно касается моего предплечья, оглаживая.       По указанию Джинн Кэйя приносит мне воды, а Лиза перевязывает особенно глубокую рану у плеча, пока шепчет мне что-то успокаивающее, и мне удается взять себя в руки лишь через добрые минут пятнадцать. Зато слезы смыли всю грязь и копоть с лица.       Теперь я сидела напротив стола, перебирая в пальцах небольшую прозрачную кружку. После всего пережитого, выпустив все через слезы, я вновь почувствовала уже знакомое мне чувство приятной опустошенности и усталости.       Но ведь я все еще сидела кабинете магистра, а не шла в свою комнату.       — Значит, Алиса, — Джинн и сама выглядела до ужаса изможденной, но продолжала сидеть ровно и чинно, снова сложив подбородок на скрещенных пальцах. — Тебе известно будущее?       — Не очень далекое, — я осторожно киваю, делая еще один небольшой глоток. — Но знаю. Оно не очень радужное, но определенно хорошее.       — Тогда скажи, что мне сделать, чтобы все было лучше.       Кружка мелко дрогает у меня в руках. Ох. Конечно, это было бы самым ожидаемым вопросом: если бы я встретила человека, который знал бы мое будущее, я бы точно захотела все узнать и постаралась бы всячески избежать плохих решений.       Но это было бы нечестно — и это полностью разрушило бы весь ход истории.       Один малейший взмах крыльев бабочки…       — Я не могу, магистр Джинн, — я отвечаю как можно мягче, чуть качая головой. — Не потому, что я не хочу помочь; как раз наоборот.       Кажется, ее этот ответ не очень устроил. Светлые брови Джинн хмурятся, и девушка недовольно поджимает губы, делая непонятный жест ладонью — но крайне уверенный.       — И в чем же смысл твоей помощи?       — Я боюсь, что разрушу все то, что знаю, если расскажу вам все будущее наперед, — я не давлю. Осторожно стучу кончиком пальца по деревянной глади стола, пытаясь добавить словам больше веса; Джинн недоверчиво щурится, но продолжает слушать. — Но я не отказываюсь от своих слов. Я обязательно буду подсказывать, но по мере… поступления запросов. Думаю, это будет правильно.       Джинн откидывается на спинку стула, складывая руки на груди и задумчиво пожевывая губу. Так проходит еще несколько секунд — я жду вердикта магистра, но Джинн думает слишком долго. Пока ладонь Лизы не опускается на ее плечо.       — Я уверена, что малышка Алиса не даст нам совершить те ошибки, что мы могли бы, — ее голос звучит на удивление мягко и расслабляюще. Ведьма ласково сжимает пальцы на плече Джинн, чуть оглаживая. — И обязательно придумает, как не нарушить ход истории. А мы ей поможем.       И я тут же киваю, потому что больше мне ничего не остается.       Меня устраивает сейчас даже такой расклад.       Меня устраивает, что меня не убили и не выгнали из города снова.       Джинн заглядывает в зеленые глаза Лизы, а после смиренно кивает и говорит мне отдыхать.       Ноги ватные и еле держат меня, пока я поднимаюсь со стула и направляюсь к двери. В ушах — белый шум; я все еще не могу полностью осознать произошедшее. Просто хочу поспать.       Но уже у выхода я оборачиваюсь, и уголки губ приподнимаются в слабой, но мягкой улыбке.       — Скоро в город должен прибыть путешественник, который обязательно нам поможет. Мы должны привести Мондштадт в лучший вид к этому времени.       Джинн и Лиза кивают мне, и я выхожу из кабинета.       Я хочу поплакать еще, но слез просто не осталось. В спальном корпусе замка шумно и светло: кто-то залечивает раны, кто-то ищет материалы и просит помощи: отстройка города уже началась. В одном из коридоров я нахожу Ноэлль — девушка встречает меня усталой улыбкой и понимающе кивает. Ее колено плотно перевязано бинтами.       — Я рада, что ты цела, Алиса, — я останавливаюсь возле горничной, и благодарно киваю в ответ.       — Ты станешь лучшей, Ноэлль, — никаких слов больше не нахожу. Руки налиты свинцом, но я все равно мягко приобнимаю девушку за плечи и прижимаю к себе. — Под твоей защитой будет весь мир. Я обещаю.       Ноэлль непонимающе хлопает ресницами, но обнимает меня в ответ и ласково гладит по спине, тихо говоря благодарность.       А после протягивает яблоко — ночной перекус никому не повредит, верно?       И я падаю на кровать в своей комнате, беззвучно стоная от боли и усталости в теле, но губы сами собой тянутся в облегченной улыбке.       Я вдыхаю полной грудью — и мне кажется, что дышать правда стало легче.       Барбатос был прав. И все теперь будет хорошо.