Волчья песнь

Пойду в чисто поле за той травой-муравой Волчьей тропой, по следам неживых и не мертвых В конце пути наберу той травы-муравы Поставлю свечу поминальную за упокой По нечисти болотной, нечисти подколодной. © Татьяна Мастрюкова, «Болотница»

      — Так получается, что вы старше нас, на, — нахмурившись, Бяша подпер голову рукой, с неким недовольством наблюдая за сидевшими перед ним близнецами.       — Ага. Мы на второй год остались, так как прошлый не учились, — беззаботно улыбнулась Ксюша, запутывая особым образом на пальцах алую шерстяную нить и поворачиваясь к брату, предлагая ему распутать паутинку. Тот охотно ухватился за крестики, которые сложились из ниток, и, обернув их вокруг других ниток, растянул, складывая новый узор.       Так уж вышло, что последний год близнецам вместе с мамой и старшим братом пришлось провести в скитаниях по съемным квартирам. После гибели главы семейства многие люди думали о том, чтобы навредить им, но благодаря Пескову и остальной группировке Мироновым удалось спрятаться и прожить некоторое время более или менее спокойно. Но, конечно, в такой ситуации ни о какой нормальной учебе в школе и речи быть не могло.       — И вам будет четырнадцать. Чет не сходится, на.       — Чего там у тебя не сходится? — хмыкнул Ромка, подходя и кидая на парту свой рюкзак.       — Они говорят, что им четырнадцать будет через два дня, на, — Бяша кивнул в сторону играющих близнецов. — На два года старше нас, получается.       — Так вам двенадцать с половиной. Летом тринадцать же, — Ксюша посмотрела на мальчишек и пожала плечами. — Полтора, получается. Если бы мы были одногодками, то полгода разницы было бы. Вы весенние, а мы осенние.       Рома тоже пожал плечами, положил на стол учебник математики, тетрадь с пеналом и дневник. Плюхнувшись на свое место и скинув сумку на пол под парту, он с интересом воззрился на игру близнецов, размышляя об услышанном, пока Бяша о чем-то начал спорить с Ксюшей.       «Значит, полтора года разницы? Чего же они такие дохлые-то? Не, Ксюха, конечно, просто худенькая. Но вот Макс реально дохлый для четырнадцати лет. Выглядит на наши двенадцать, — Ромка перевел взгляд с игры на Максима, рассматривая его. — Он вроде карате или чем там занимался? Хм, даже мышц толком нет, если так приглядеться. Какие тут четырнадцать…»       — Чего вылупился? — Макс недовольно фыркнул в сторону Ромки.       — Да дохлый ты, как головастик лягушки. Думаю, вот, может, вам соврали, что вам четырнадцать, — Пятифан весело фыркнул и тут же айкнул, почувствовав пинок Макса под партой.       — Просто Макс — второй, — пояснила Ксюша, улыбаясь и снимая запутанную нитку с пальцев. — Я первенец, а первенцы всегда крепче и даже пухлее.       Девочка рассмеялась, приложив ладошки к щекам, словно бы там должны быть не щеки, а огромные мешки с мукой. Макс же лишь хмыкнул, скрестив руки на груди и недовольно косясь на Рому. Он все еще не мог простить Пятифану то, что он увидел на следующее утро после нападения Козла.       С нападения прошла неделя. Близнецы очень быстро оправились и вышли в школу как ни в чем ни бывало. Конечно, слух об их припадке прошелся по всему поселку, и каждый теперь тыкал пальцем им в спины и шептался о «прокаженных» и «дьявольских детях». Самих близнецов эти разговоры мало заботили. Они продолжали спокойно жить и даже не вспоминали о Козле. По крайней мере, при друзьях. Рома несколько раз пытался завести разговор на эту тему, но ответ был вечно один: брат этим занимается. Правда, чем «этим», близнецы не уточняли.       Пятифан до конца не был уверен, что означал тот утренний поцелуй. Встречаются ли они, нравится ли он Ксюше. Хотя нет, в том, что он ей нравится, Ромка не сомневался. Но порой Миронова могла вести себя с ним слишком холодно, отдавая предпочтение своему брату. И потому их отношения оставались до конца не решенными. Ведь с тех пор они толком и не смогли поговорить. И виной всему был Максим, который после того, как застал целующихся сестру и Рому, ни на шаг не отходил от близняшки.       — Так что насчет днюхи? — перевел тему Рома. — Собираемся?       — Хм, не уверена, — призналась Ксюша, вновь собирая веревочку на пальцы, но на этот раз для одиночной игры. — Алик сказал, что в этом году из-за сами-знаете-кого наш день рождения придется праздновать иначе.       — Он хочет провести какой-то обряд, — добавил Макс прежде, чем мальчики успели задать какой-либо вопрос.       В класс зашел Сёма и, поздоровавшись с компанией, подтянул свой стул к партам ребят, садясь рядом. С каждой минутой в классе становилось все больше народу, ребята шутили, шумели, из-за чего разговаривать на тему дня рождения и уж тем более обряда, необходимого в связи с недавними событиями, стало трудновато.       Математика была невероятно скучной. Учитель был простужен, из-за чего постоянно кашлял и сморкался, а часть его речи и вовсе оставалась непонятной из-за сорванного голоса. К середине урока близнецы, сведя головы вместе, стали о чем-то разговаривать и, как показалось Роме, даже ссориться. Сам же Ромка сидел и рисовал на листочке всякие каракули, подперев голову рукой и не обращая внимания на Полину, решавшую у доски пример. Протянув руку, Пятифан подхватил пальцами одну из вьющихся прядок Ксюши и стал теребить ее, перемещая между пальцами. Это успокаивало.       Неожиданно Анька, сидящая у окна, вскрикнула и попятилась от своего места, указывая на улицу. Не ожидавший резкого звука, Ромка подскочил и тоже уставился в окно, не понимая панику девочки.       — Там что-то было у ворот, — Аня испуганно отбежала к среднему ряду.       Дети дружной гурьбой кинулись к окну, пытаясь рассмотреть, что же напугало одноклассницу, но вскоре разочарованно оглядывались на нее и качали головами. Ксюша с Максом тоже поднялись и подошли к окну. Но, в отличие от остальных, они не спешили отворачиваться. Оба щурились, словно выискивая что-то. Рома с Бяшей и Семёном подошли следом, тоже смотря в окно, но ничего там не находя.       — Что там? Козел, на? — шепнул Бяша близнецам.       — Не уверена, — пробормотала Ксюша, облизывая пересохшие губы. Во рту появился странный металлический привкус. Она моментально перевела фокус с улицы на свое отражение в стекле, но никакой крови не увидела, а тем временем металлический вкус во рту становился все сильней.       — Собаки, — вдруг сказал Максим, указывая вовсе не на ворота школы, а куда-то дальше. — Собаки кого-то волокут по снегу.       — Боже, — Полина ахнула и присела на ближайший стул, прижав ладони ко рту. — Неужели опять?       Шум, поднявшийся в классе, не дал учителю закончить урок. А уже через пару часов стало известно о нападении бродячих собак на какую-то женщину из поселка. Эта новость быстро облетела всю школу и обсуждалась на каждом этаже, в каждом уголке школы. На улице виднелись милиционеры и обычные жители, которые о чем-то горячо спорили и кричали. Полина же сидела зареванная, ее успокаивали все, кто только мог, а Мироновы с компанией друзей сидели в стороне, не вмешиваясь в это.       — Ее деда в прошлом году чуть не загрызли, — пояснил Рома близнецам. — Он с тех пор на коляске катается, ноги совсем не работают.       — Ходили слухи, что эта ваша бабка их на него натравила, на, — Бяша почесал бритый затылок и покосился на Мироновых, боясь их обидеть, но они, наоборот, внимательно его слушали. — Но я слышал, как дед Харитон сказал, что она тут не причем. Это какой-то «откуп», хрен знает, что это значит.       — Откуп, — повторила Ксюша, садясь на подоконник и смотря издали на Полину. Максим стоял рядом, тоже смотря на Морозову. Может, никто в поселке и не понял, что это значит, но им все сразу понятно на слове «откуп». Видимо, Полина должна была умереть в прошлом году, и этот самый дед Харитон попросил Надью спасти внучку. — А кто-то еще в прошлом году травмировался из взрослых?       — Теть Валя на заводе себе пол руки отрезала, — цыкнул Рома, вспоминая, как однажды его отец пришел домой белый как стена и весь в крови, не своей, к счастью. — Мать Лёньки из седьмого.       — А, и Горбунов в прорубе утонул, — поддакнул Бяша, кивая. — Отец Вадима из «А» класса.       — Все понятно, — хором отозвались близнецы, и Ромка невольно поежился от их синхронности. Давно они так не делали. Мерзость.       — Думаете, тут сами-знаете-кто замешан? — Сёма скрестил руки на груди и кивнул в сторону Полины, видимо, говоря обо всех этих травмах. Но близнецы лишь пожали плечами, хмурясь и оглядываясь на улицу, где бушевала толпа односельчан, науськивая участкового на местных собак.       — Кстати, вы нам про обряд не рассказали, на.       — А, точно, — Ксюша отвернулась от окна и забрала у Ромки прядь волос, с которой он уже по привычке начал играть. — Мы родились в день Марены. Это что-то вроде владычицы Смерти. Брат сказал, что это повлияло на наши силы, и, раз уж они у нас появились, возможно, благодаря Марене, нам стоило бы провести обряд в ее честь.       Рома с Бяшей удивленно переглянулись, а Сёма нахмурился, почесывая прыщик на носу. Новость об очередном магическом существе, связанном со смертью, была не очень-то радостной. Тем более, что близнецы были с этим напрямую связаны. Словно бы им Козла было мало с его смертями. Но, с другой стороны, если подумать, Козёл пока никого не убил. Напугал до полусмерти Бяшу, Ксюша пару раз в обморок падала, но смертей пока не было. Надья говорила, что будут, но… Раздумывая над этим, Рома совершенно запутался. Вроде Козёл был злым, но почему тогда Марина, или как там ее, не злая? Почему ей они должны посвящать какие-то обряды, а ему нет? Видимо, эти размышления отразились у него на лице, потому что Ксюша положила ладонь ему на плечо, ободряюще улыбнувшись и по-кошачьи щурясь на него.       — Но вы можете прийти к нам часам к семи. Думаю, к этому времени мы вернемся, — Ксюша осмотрела мальчишек. — Пир мы закатывать не будем, так, просто чай с пирогом. А основное празднование на выходных будет. В Маренин день нельзя пить и праздновать ничего.       — Правда, если вас родители отпустят, — добавил Макс. — Думаю, из-за этих псин сейчас весь поселок на ушах стоять будет.       — А можно, — Ромка запнулся, сомневаясь, говорить или нет, но четверо друзей вопросительно уставились на него, — поучаствовать в вашем обряде?       — Зачем? — разом проговорили все четверо, удивленно таращась на Пятифана, заставляя его чувствовать себя идиотом.       — Нет, правда, зачем? — Ксюша слегка наклонила голову, всматриваясь в глаза Ромки, стараясь в них что-то разглядеть, словно через маленькую дверцу забираясь если не в душу, то в его голову. И, кажется, забралась. — Волнуешься?       — Типа того, — Рома смущенно отвел взгляд, потерев шею.       — Не стоит, с нами будет Алик. Ой, — Ксюша неожиданно отъехала от Ромки. Макс пододвинул сестру к себе поближе, загребая ее в объятия и недовольно морщась на Пятифана. Он все еще не мог ему простить поцелуй с Ксюшей, хотя сам уже не раз целовался с Катькой, Ромка-то точно знал это.

━━━━━━ ･ ❪ ☾ ❫ ･ ━━━━━━

      — Не думал, что здесь будут посторонние, — холодно отозвался Алик, смотря на Пятифана сверху вниз. Колдун выглядел мрачнее обычного и, на удивление, в такой мороз стоял на улице без куртки, лишь в джинсах и двух шерстяных свитерах. — Но раз сам пришел, то так уж и быть. Не в традициях прогонять добровольцев. Ты ведь знаешь, что нужно делать?       Из уст колдуна это звучало как приговор. Ромка невольно поежился, но Ксюша взяла его за руку, улыбнувшись. Было два часа дня. Близнецы прогуляли уроки, а Ромка сбежал с последнего, чтобы попасть на этот самый ритуал. Сёма с Бяшей отказались в нем участвовать. Сёма был просто трусом, а Бяше запретила Инга, сказав, что его связь с Навью слишком сильна и это может быть опасным. Кроме Алика, близнецов и Ромки, с ними больше никто не шел. Песков и его люди не верили в подобные магические вещи, а Инга осталась в доме — приглядеть за Бяшей и Сёмой.       Их день рождения выпадал на двадцать пятое ноября. Это был особый день не только из-за их рождения, но еще и из-за того, что в этот день отмечался старый языческий «праздник» — день Марены, покровительницы Зимы и Смерти. Впервые услышав об этом несколько дней назад от старшего брата, близнецы испугались, но почему-то Алик сказал, что это не та смерть, которую стоит бояться.       Молодой колдун прихватил с собой странный мешок, который был завернут в несколько пакетов, а также вручил младшим сумки с ветками, дровами и какими-то старыми вещами. По наставлению близнецов Ромка принес старую футболку, хотя и не понимал, зачем нужна его одежда для обряда.       Когда часы на запястье Алексея показали три, они выдвинулись. Через калитку заднего двора прошли по протоптанной дорожке в сторону леса. Зимой лес выглядел еще более жутким, чем летом. Приветливой зелени и золотых солнечных лучей не было. Вместо этого ужасные скрюченные стволы, торчащие из белых сугробов, словно надгробные памятники.       Шли гуськом. Алексей шел первым, затем Ксюша, Рома, Макс, а завершал цепочку кот Годявир, довольно прыгающий по снегу и иногда убегающий куда-то в сторону за щебечущими птицами. Они шли долго и молча. Судя по протоптанной в снегу дорожке и уверенному шагу старшего Миронова, он бывал здесь не раз. Возможно, именно он и сделал эту дорожку. С другой стороны, кто кроме него еще пойдет зимой в глубь леса?       Еще перед выходом близнецы объяснили другу, что во время обряда нельзя говорить. Что бы ни происходило, говорить мог только Алик, а им троим нужно было молчать. Но что говорить-то? Рома при всем желании не мог найти тему для разговора в такой ситуации. Черт его дернул попроситься поучаствовать в обряде. Было то беспокойство за друзей или же любопытство, но он сам на свою голову согласился на это.       Спустя почти час ходьбы по заснеженному лесу они вышли на занесенное снегом болото. Несмотря на позднюю осень, почти уже зиму, здесь все еще не замерзла вода, стоял сухостой, а кое-где даже торчали зеленые травинки. Где-то над головой громко закричала ворона, заставившая всех четверых вздрогнуть и поднять голову, наблюдая, как черная птица перелетает с дерева на дерево, провожая нежданных гостей.       Алик молча махнул рукой и повел детей точно вглубь болота, одними лишь жестами показав следовать точно по его следам, иначе он им головы открутит. Ничего не оставалось, пошли. Рома невольно поежился, сжимая в руках ручки сумки со старыми газетами, оглядываясь по сторонам и наблюдая, как птицы скачут с кочки на кочку, провожая их вглубь топи.       Наконец они вышли на небольшую поляну, где была твердая земля и можно было не бояться провалиться в трясину. Алик жестами показал детям стоять на месте и не мешаться, а сам начал разводить костер.       Рома зябко передернул плечами, растирая замерзшие руки и ноги. Солнце опускалось, становилось все холоднее, а уж на воде температура, казалось, еще ниже. Когда они уходили, на улице было минус двадцать, а тут, Пятифан был уверен, были все тридцать. Ксюша сильнее куталась в шубку, а Макс поднял ворот дубленки, наблюдая за старшим братом.       Вскоре огонь разгорелся и осветил нечто, что старший брат в полумраке насадил на огромную ветку над костром. Когда взгляд Ромки обратился к этому нечто, он чуть не вскрикнул, но близнецы разом зажали ему рот руками и шикнули.       На ветке над костром висела коровья голова. Не целая, скорее череп, обтянутый остатками мяса и жил. Но даже этого хватило, чтобы вызвать у Пятифана крупную дрожь. Он повернулся сначала к Ксюше, затем к Максиму, не понимая, как те сдерживаются, чтобы не заорать. Ксюша выглядела бледной, и, скорее всего, ее мутило. А вот Максим смотрел на это равнодушно и даже не изменился в лице, словно видел подобное каждый день.       Пересилив себя, Рома опустил взгляд с коровьего черепа к костру, с удивлением обнаруживая, что это не просто гора палок: Алексей из веток, дров и газет соорудил нечто, напоминающее шалаш, если даже не дом, который и поджег изнутри. Дым чудны́ми завитками поднимался вверх и словно белыми змеями окутывал череп, из-за чего тот казался живым, шевелился и поворачивался на ветке, осматривая припорошенную поляну.       Опустившись на колени перед огнем, Алик звякнул перстнями на пальцах и, глубоко вздохнув, заговорил:       — День года прожит, приходит Ночь. Опало пламя, приходит тьма. И даже Боги уходят прочь…       Он говорил тихо и быстро, переплетая свой голос с треском костра. Ветер затих, птицы, усевшиеся на кочках неподалеку, тоже. Казалось, все живое и неживое вокруг вслушивается в его речь. И чем дольше Рома смотрел через спину парня на огонь и на поднимающийся кверху дым, тем сильнее ему казалось, что слова колдуна сплетаются с языками огня, делая дымных тварей все отчетливей, пока на коровьем черепе не оказался огромный клубок белых, с красными глазами, змей, копошащихся, пытающихся схватить друг друга за хвост.       Рома почти забыл, как дышать. Он мог лишь наблюдать, как Алик рвет их старую одежду и кидает в костер, все читая и читая свой непростой заговор, из которого до Пятифана доносились лишь редкие знакомые слова, вгоняя его в транс.       Когда для Ромы перестало существовать все, кроме костра и клубка копошащихся змей, Алик поднялся, поворачиваясь к троице детей, держа в руках горящую ветку из костра. Он медленно подступил к детям, проходя перед каждым, водя огнем у них перед лицами и над протянутыми, поднятыми кверху ладонями, все продолжая шептать заговор.       На мгновение, когда колдун остановился перед Ромой, водя огнем перед его лицом, обдавая замерзшую кожу теплом, Пятифан увидел, как вместо знакомого ему высокомерного парня стояла перед ним высокая и красивая женщина в черных одеждах и белой, словно снег, кожей. Она придирчиво рассматривала его, словно решая, достоин ли такой, как он, находиться сейчас перед ней или нет. Но стоило огню вновь пройтись в обратную сторону перед его лицом, как вновь вместо женщины стоял Алик.       Ветка была возвращена в пламя, и костер начал постепенно потухать, погружая поляну в полумрак. Алик подозвал к себе троицу, доставая из костра три тлеющие ветви, вручая им. Взяв четвертую, колдун молча подвел ребят к краю безопасной земли, прошептав: «Быть холоду до поры, лежать снегу до Весны, спать земле да сном тем живиться, в колыбели ледяной быть до времени одной. Ты пой, пой, Марена, песнь свою, завывай в метели, запевай в пурге, пой земле песнь колыбельную, пой». И, перевернув ветвь, опустил ее опаленным концом в воду.       Трое детей последовали его примеру, и в тот же момент, вместе с шипением веток в воде, раздался вой в глубине болот. Вой был не человеческим, словно резали свинью, а вторили ей собаки и воронье. Испуганно переглянувшись, трое воззрились на старшего, но он лишь приложил палец к губам и жестами показал взяться за руки и идти обратно.       Ксюша ухватилась за руки Алика и Ромы, Рома взял за руку Макса, а следом за ними по тропинке засеменил кот, иногда мяукающий, говоря то ли о том, что он идет за ними, то ли о том, что все спокойно.       Шли обратно в полнейшей тьме. Солнце давно зашло, а на небе не было ни луны, ни звезд. Рома не понял, как так прошло быстро время и почему он до сих пор не замерз, хотя еще в начале обряда готов был сам запрыгнуть в костер, лишь бы согреться.       Обратный путь проходил все в том же молчании. Но сейчас почему-то было вдвойне страшнее. Каждый шаг давался с трудом, а ноги тряслись. Сейчас ему казалось, что в лесной темноте по снегу незаметно скользят змеи, которые, стоило им отойти, смогли распутаться из клубка и, насытившись мясом с коровьего черепа, теперь желали отведать и их мяса тоже. Любой хруст снега под ногами, взмах птичьего крыла казались Ромке движением скользкого тела по снегу.       Где-то в стороне раздался безумный смех, а чуть дальше — плач ребенка. Ксюша сжала руку Ромки сильнее. Он смутно мог различить силуэт девочки впереди, но заметил, как она оглянулась на него и вновь повернулась вперед. Рома так же оглянулся и на Максима, который встретил его кивком головы, словно бы говоря, что все в порядке. Следом мяукнул кот.       «Это просто птицы. Вороны же подражатели… Просто птицы», — успокаивал себя Пятифан, сжимая руки близнецов.       Казалось, что прошла вечность, прежде чем впереди показались огни черного дома. Роме хотелось кинуться вперед, утаскивая следом и своих друзей, скорее, скорее к свету. Но Алик почему-то не спешил, шел все в том же темпе. Неожиданно в стороне что-то шевельнулось, и, как показалось Ромке, кто-то перебежал от дерева к дереву.       За спиной мяукнул кот, запрыгнул на плечо Максима и громко, оглушительно заорал, выгибая спину. Алик мгновенно остановился и подтянул к себе детей, выступая вперед, закрывая их собой. Щелкнула зажигалка, раздалось шипение, словно бы что-то подожгли, и ближайшие стволы осветил огонь с подожженной травы, а среди искореженных стволов проявилась ужасная морда, не человечья, но и не козлиная. Монстр с завитыми золотыми рогами, что были опутаны нитями с бубенцами и позолоченными зубами, скалясь, смотрел на детей. Его глаза горели алым, а из окровавленной пасти с острыми зубами вываливался длинный и тонкий язык.       — Отдай дете-ей, колдун, — проблеяло существо, вцепляясь лапами в деревья, сдирая с них кору, пуская по стволам кровавые потеки. — Полынь не защитит тебя. А ты не-е защитишь их. Отдай, отдай!       — Иди туда, откуда пришел, нечисть, — Алик держал над собой крепко связанный пучок травы, которая горьким дымом все теми же змеями опускалась к земле, обволакивая колдуна и детей, словно щит, не подпуская мерзкую тварь.       — Не-е знаешь, кто я? — захохотало существо, подпрыгивая на месте, и при ударе копыт казалось, что сотрясалась земля. Ксюша вцепилась в брата и Рому, испуганно зажмурившись. Они все видели этого монстра, но то, что видела она, было намного уродливее и страшнее…       Монстр шагнул вперед, отталкивая от себя деревья, и те с громким треском повалились в разные стороны. Пусть они и не упали полностью, но этого хватило, чтобы создать ветер, который не просто рассеял, а просто согнал спасительный дым. Существо тут же скакнуло вперед и тенью нависло над молодым колдуном и испуганными детьми. Кровь сочилась из его пасти на белое лицо колдуна, и мутные потеки стекали по щекам его, словно слезы. Окровавленные острые когти сомкнулись кольцом на запястье колдуна, пасть распахнулась сильнее и спустя мгновение сомкнулась на руке парня, заставляя колдуна закричать от боли.       Острые как ножи зубы прокусили руку, а вместе с ней раздрабливая и тонкие кости пальцев. Горячая кровь хлынула по пульсирующей руке, заливая свитер и падая бордовыми каплями на снег. Трое ребят за спиной испуганно закричали, вцепляясь в одежду старшего и совершенно не понимая, что им делать. Страх сковал тела, и ни Ксюша, ни Рома, ни Макс не могли себя заставить что-либо сделать. Они лишь с ужасом смотрели, как тварь смачно вгрызается в руку старшего.       Чувствуя, что медлить больше нельзя, собравшись с силами, колдун воткнул зажженную полынь в глаз монстра, заставляя того расцепить зубы, освобождая его руку. Дети тут же дернули старшего назад, оттаскивая от мечущегося в агонии Козла и падая в снег.       — Бегите домой, быстрее, — Алик оглянулся на младших, прижав к груди окровавленную руку.       Ксюша было приоткрыла рот, но холод сковал ее горло, словно мертвая рука сжала его и не давала говорить. В тот же момент она увидела женщину. Высокая, под два метра ростом, белокожая и черноволосая, с белыми зеницами. Она держала ладонь на Ксюшином горле, а во второй руке сжимала серебряный серп.       Откажись от бога…       Голос незнакомки был одновременно прекрасным и ужасным, заставляющий кровь стыть в жилах. Казалось, что никто больше не видит ее, ни брат с Ромой, что пытались утащить остолбеневшую девочку, ни Алик, что вновь что-то поджег и сражался с монстром. Лишь только черный кот обошел вокруг белоснежного платья женщины, виляя хвостом.       Откажись и прими меня, дитя.       — С… Спаси его! — крикнула Ксюша, перекрывая своим криком рык монстра, что уже склонился над ее старшим братом, открывая зловонную пасть. Распахнув шубку, Ксюша сорвала с шеи золотую цепочку с крестом, отшвыривая его в снег.       Визг, вой, рычание. Поток ужасающих звуков смешался воедино. Резко стало светло, сковавший тело страх отступил. Луна озарила небо, а вместе с ним и лесную дорогу, на которой стая волков разрывала в клочья рогатую тварь. Звери терзали черный балахон Козла, вырывали из головы рога, отшвыривая их в стороны, вцеплялись острыми зубами в трепещущую плоть.       — Бежим, — прошептал Алик, с трудом поднимаясь на окровавленных ногах. — Быстрее!       Рома с Максимом подхватили Алика под руки, а Ксюша схватила кота и побежала следом за братьями, лишь на мгновение оглянувшись и бросив взгляд на высокую белокожую женщину, которая подняла с земли золотой крестик на порванной цепочке, пока за ее спиной звери драли монстра. Женщина обратила к девочке свой взгляд и странно улыбнулась.

━━━━━━ ･ ❪ ☾ ❫ ･ ━━━━━━

      — Эта тварь забрала несколько перстней, — прошипел Алик, когда Песков, обработав рану, зашивал места, где еще не так давно были пальцы колдуна.       Он опрокинул бутылку с водкой, делая несколько крупных глотков и морщась, ставя ее на стол. Обезболивающего не нашли, и приходилось шить и обеззараживать на живую. Двух пальцев у Алика теперь не было, а оставшиеся три держались лишь на честном слове. Кроме того, запястье колдуна было сломано, и если он поднимал руку, то оно просто свешивалось вниз. Из всех колец, что у него были, осталось лишь кольцо глухаря на другой, здоровой руке. Лисье, медвежье и волчье кольцо навсегда потерялись в пасти монстра, хотя и оставался совсем маленький шанс, что он их выронил, пока волки разрывали его.       — Что это значит? — Ксюша гладила черную шерсть кота, который тихо поскуливал в болезненной полудреме.       — Это значит, что теперь у нас будет не один монстр, — мрачно проговорил старший брат, взглянув на собравшихся в зале детей. — Он призовет и других. И, когда они откликнутся на зов, он станет слишком сильным. Я… Был глуп, думая, что сейчас, имея лишь телесную оболочку, он слаб.       — Он специально подставился, — ахнул Макс, — чтобы забрать кольца?!