Волчья песнь

      Что имеем не храним, потерявши — плачем. Раньше Антон никогда не задумывался так уж глубоко о смысле этой пословицы. Возможно, из-за того, что родители в те времена не ссорились, жили дружно и действительно любили друг друга. Может, потому что глаза Оли сверкали от радости каждый раз, когда она рассказывала про какую-то книжку или сказку, которую увидела по телевизору. А может быть и потому, что раньше его окружали друзья, хорошие знакомые и просто приятные люди.       Сейчас же он остался один.       Без друзей, в забытом Богом поселке, в старом скрипящем стылом доме. Одноклассники смотрели косо, с насмешками и ужимками, родители недобро поглядывали, перешептываясь между собой, словно что-то знали. А Оленька лежала на кровати, оцепленная датчиками, белая-белая, почти прозрачная, почти растворившаяся в этой больничной белизне, в старой пустой палате. Она почти стала пылью, призраком, который навсегда застрянет в этом мире только из-за того, что Антон не сможет ее отпустить. Она была его единственным якорем, который помогал балансировать на тонкой грани сознания и бессознательности.       «Остановка сердца. Время смерти 03:33».       Крики отца, припадок матери, беготня медсестер. Все это стало неважно. Все это пало в пустоту.       Антон, сидевший в коридоре операционного блока, растворился в суете ночной больницы, а затем и в пустоте улицы. Его не замечали ни бегающие медсестры, ни врачи, ни даже собственные родители. Единственный, кто провожал взглядом, так это молодой колдун, вышедший покурить. Но даже он не остановил мальчишку, уходящего в сторону моста, в лес.       А он шел, сам не зная куда. Его просто вели ноги, пока руки на автомате застегивали куртку, игнорируя неприятное покалывание под ребрами от чего-то постороннего во внутреннем кармане. Антон пересек тонкую грань света фонаря, ступая по скрипучим доскам моста, пока те не прекратились. Он сошел с тропинки по сугробам во тьму, утопая в ней не только телом, но и душой.       Якоря больше не существовало. Ему больше незачем было здесь находиться. Хотя…       Углубившись в лес на несколько десятков шагов, Антон наконец остановился. Хоть голова по-прежнему и была пуста, но в нее очень медленно прокрадывались воспоминания, временно скрывшиеся из-за страха за сестру.       Оля говорила о лисе. Именно лиса принесла ей конфету и попросила передать названия растений, которыми отравили Ксюшу. Но как много говорящих лисиц ходят по этому про́клятому месту и раздают детям конфеты?       — Алиса! — прорычал Петров, сжимая руки в кулаки и кидаясь через снег вглубь леса на уже знакомую ему поляну, где наверняка и этой ночью собрались дети в карнавальных масках.       Была полнейшая темень, даже свет тонкого месяца не доходил через спутанные ветви деревьев до земли, но Антона это не волновало. Он не видел, куда идет, но чувствовал каждой клеточкой своего тела, где дерево, где яма, а где широкие сухие ветви переплелись, словно силки на зайца. Но в этот раз заяц был хитрее и проворнее.       Вдали послышался зов флейты. Он не был таким влекущим и чарующим, как прежде, больше не дарил покоя и легкости. Теперь это был обрядовый зов. Дурманил и без того пустую голову, искажал реальность, заставлял сердце биться чаще, в нечеловеческом, зверином ритме. И Антон бежал со всех ног, не разбирая дороги, ловко перескакивая с кочки на кочку, проскакивая под ветвями и перепрыгивая вылезшие из земли изгибающиеся корни, которые так и норовили схватить за ногу и уронить, утопив в снегу.       Пустота в голове и сердце постепенно заполнялась горячей злобой, словно бы в его разум вложили раскаленные угли. Хотелось вцепиться в Алису когтями и зубами, рвать ее на кусочки, на лоскутки, убивать медленно, чтобы она страдала так же, как страдала Оленька. А затем приняться и за других… Да, другие наверняка тоже замешаны во всем этом. Наверняка они все хотели убить Олю! И Козёл тоже! Да… да… Его тоже хотелось разорвать. Сломать флейту, сорвать с рогов звонкие бубенцы, обломить ветвистые рога, выдавить кроваво-красные глаза, выбить острые, не человеческие и не звериные зубы. Уничтожить….       Он совсем уже запыхался, когда впереди наконец появился проблеск и прежняя чернота сошла на нет, открывая взору уже знакомую поляну, освещенную бледным серпом месяца. Как он и думал, дети действительно были здесь, а флейтист прятался где-то среди деревьев, продолжая свою обрядовую тягучую игру.       — А вот и наш Зайчик! — пропела Алиса, протягивая руки к идущему из лесу силуэту, но медленно улыбка сползла с лисьей морды, стоило ей лучше разглядеть лицо.       — Да, я пришел, — Антон утер рот тыльной стороной ладони, не обращая внимания на текущую по подбородку слюну. — Ты… Алиса… как ты могла?! Нет, не как… зачем?! Зачем ты убила Олю?!       В пару прыжков Антон преодолел расстояние, разделяющее их, и, схватив девчонку за ворот шубы, повалил ее на землю. Лисичка вскрикнула от неожиданности, недовольно морща свою лисью морду. Другие звери непонимающе стали переглядываться и галдеть, пытаясь добиться от Антона ответов, но тот лишь таращился на Алису, сотрясаясь всем телом, нервно расстегивая не так давно застегнутый пуховик и что-то ища во внутреннем кармане. Флейта, разносящаяся над поляной, затихла.       — Тошенька, о чем ты? — как можно ласковее попыталась спросить Алиса, приподнимаясь, но тут же пинком была снова опрокинута на землю.       Антон уселся на девчонку сверху и достал из-под куртки мамин кухонный нож. На мгновение появилась мысль: «Когда я успел его взять?» — но она исчезла так же быстро, как появилось желание как можно скорее вонзить этот нож дрянной лисице в грудь и смотреть, как бордовая кровь польется из раны и из пасти. Нет, когда он это сделает, он сорвет эту тупую маску и будет смотреть в ее человеческое лицо!       — Сто-ой! Анто-он! — Совёнок подскочил, хватая его за руку. — Раска-ажи, что случилось!       — Что случилось?! ЧТО СЛУЧИЛОСЬ?! — Петров оттолкнул Совёнка и вновь нацелился на испуганную лисицу под собой. — Ты отравила Олю! Из-за тебя она умерла! А эта чертова Ксюша все никак не сдохнет! Ты обещала, что и она, и ее чертов брат, и все ее семейство сдохнет!       Алиса взвизгнула, выставляя руки вперед, когда лезвие прошло точно через варежку, окропляя лисью маску черной кровью. Трое детей, стоящие рядом, испуганно закричали, наперебой что-то говоря, но все их голоса и все их слова смешивались в единую какофонию звуков.       — Она сказала, что это была лиса! — завопил в ответ Антон, с громким чавканьем вытаскивая нож и готовясь нанести новый удар. — Много ты знаешь лис, угощающих детей конфетами?!       Алиса зажмурилась, готовясь к очередному удару, но неожиданно стало легко дышать. Вес Антона исчез, а откуда-то со стороны послышалось звериное рычание и возня. Открыв глаза, она обнаружила, что Волчок повалил Антона на землю и уселся сверху, прижав всем телом, пока тот всячески брыкался и извивался, пытаясь выбраться. Совёнок беспокойно скакал рядом, не зная, как ему помочь, а Медведь по обыкновению ни во что не вмешивался и стоял в стороне.       — Я не знаю, кто это был, Тошенька, но, клянусь тебе, я никогда-никогда бы твоей сестричке не стала делать больно, — Алиса прижала раненную руку к груди, смотря как лицо Антона кривится от злости.       — А кто знает?! Оборотень какой-нибудь?!       — Оборотень! — весело повторил Волк и ослабил хватку. — Хочу снова подраться с ним! Сильный мальчишка! Равен мне по силе! Но я сильней! Я храбрей!       Воспользовавшись моментом, Антон скинул с себя мальчишку и, вскочив на ноги, повертел головой в поиске ножа, но тот упал куда-то в снег и затерялся. Оставалось разве что кидаться с кулаками, но слова о мальчишке все же заставили Антона затормозить.       — О ком ты?!       — А ведь точно! — ахнула Алиса, морщась из-за боли в руке, но все же выдавливая из себя последние силы, чтобы хоть как-то успокоить взбешенного Антона, пока он точно ее не убил. — Водится ведь в этих краях оборотень, который тебе знаком. И который мог захотеть смерти твоей сестрички, Тошенька. Хотя я видела его только в волчьем облике, но уверена, что и лисий он может принять, и любой другой — по желанию. Не припоминаешь, кто бы на тебя мог зуб точить за сестру?       Прежняя злость на Алису не ушла, но вместе с тем в голове возник слишком явный образ черноволосого мальчишки с жестоким и насмешливым взглядом, который отдавал команды другим для его избиения. В голове так и зазвучал звонкий, полный ярости голос: «Сёма, отбей ему все почки к херам».       — Максим — оборотень?!       — А то! — Алиса погладила свою раненную руку. — А ты, не разобравшись, на меня! И с ножом еще!       Девочка перемотала руку платком и обиженно стрельнула глазами в ошеломленного Зайчика, Сова радостно заскакала, Волк тихо рычал и тявкал, повторяя: «Хочу загрызть мальчишку-волчишку! Загрызть! На кусочки порвать!» Лишь только Медведь стоял, поглаживая больную лапу и тихо клацая зубами в размышлениях.

━━━━━━ ･ ❪ ☾ ❫ ･ ━━━━━━

      «Алло, Катюш, мне папа звонил и сказал, что Ксюша еще днем в себя пришла. Правда, он еще сказал, что ночью сестра Петрова умерла… Да, жаль, конечно. Но главное, что Ксюшенька из комы вышла!»       Звонок Юльки застал Катю дома, когда она только собралась делать уроки. Мать была еще на работе, а потому, оставив учебники, Смирнова поспешила одеться и направилась через весь поселок, но не в больницу, ведь ее вряд ли туда пустят, а в черный дом на окраине.       «Ромка точно уже там — он сбежал с последних уроков, чтобы навестить Ксюшу. Может, он тогда почувствовал, что Ксюша пришла в себя? Они же вроде как встречались, наверняка у них была какая-то особая связь или что-то вроде этого».       На ходу натягивая шапку, Катя бежала по улицам поселка, не обращая внимания ни на проходивших мимо знакомых, ни на оклики одноклассников. Ей сейчас было просто не до этого. Хотелось поскорее увидеть Максима, его радостное лицо, на котором расцветет привычная шкодливая улыбка, в глазах запляшут веселые огоньки. Он снова обнимет ее, как раньше, так, что она будет пищать от возмущения, а он лишь рассмеется и поцелует ее. А целоваться Максимка умел, да так, что голова потом кругом шла. И все эти его недвусмысленные намеки, из-за которых Кате потом становилось стыдно, потому что она начинала слишком ярко представлять то, о чем говорил мальчишка. Глаза предательски защипало от слез. Она слишком соскучилась по этому охламону, по тому времени, когда все было нормально. Ну или она просто думала, что все нормально, и не знала всей этой мистической правды.       Когда пятиэтажные хрущевки сменились одноэтажными деревянными домами, огороженными заборами, Катя слегка замедлилась. В боку из-за бега кололо, а легкие неприятно скребло от морозного воздуха. Она уже поравнялась с мостом, когда откуда-то с другого берега, из темноты, ее окликнул до боли знакомый голос. Катя остановилась, всматриваясь в темноту, в черные стволы деревьев, в переплетающиеся змеи-ветви, но не могла разглядеть даже силуэта.       Где-то вдалеке в лесу тяжело, с надрывом запела флейта. Она манила, запутывала и дурманила. Стволы деревьев поплыли перед глазами, подобно девушкам в хороводе: кольцо черных стволов, и прямых, и кривых, хватающих своими лапами, бьющих тонкими ветвями по лицу до боли, до крови, разрывающих пуховик, стягивающих шапку и расплетающих тугую косу.       — Ай! — Катя вскрикнула, упав лицом в снег. Щиколотку обожгло. Нога запульсировала и начала быстро набухать, подобно губке, впитывающей воду. — Больно…       С трудом сев, Смирнова осторожно высвободила ступню из-под петли древесного корня. На глаза навернулись слезы, и Катя поспешила их вытереть тыльной стороной руки. С каждым мгновением пульсация в ноге усиливалась, место ушиба начинало гореть, в то время как сама ступня, наоборот, холодела.       «И откуда посреди поселка корни дерева?!»       Катя вскинула голову, когда осознала, что находится вовсе не среди домов, оград и фонарей, а в лесу. И пусть глаза уже привыкли к темноте, но она видела не дальше пары метров вокруг.       За спиной раздался хруст, заставивший Смирнову вздрогнуть и резко развернуться, утопая ладошками в холодном снегу. В темноте ничего не было, но странное чувство, что за ней наблюдают, начинало нарастать. Она чувствовала, что не одна в лесу. Кто-то ее звал сюда, кто-то ее вел сюда намеренно. И кто-то же играл на флейте.       Схватившись за ствол ближайшего дерева, Катя с трудом поднялась, только сейчас осознавая, что ее всю трясет не только от страха, но и от холода. Шапки на голове не было, волосы растрепало, а пуховик местами обвис лоскутами, из-под которых торчал синтепон. Стоя на одной ноге и держа ушибленную ногу на весу, девочка осмотрелась по сторонам, пытаясь понять, как она здесь оказалась и откуда пришла. Но, к собственному ужасу, она не понимала, где находится, и не видела даже следов, ведших к этому месту.       Цепляясь за трухлявую кору озябшими пальцами и пытаясь подавить находящую истерику, Катя отчаянно высматривала в снегу следы. Она ведь шла в эту сторону? Вот, она запнулась и упала туда. Значит, надо идти в противоположном направлении. Логично же? Только вот это противоположное направление было темным лесом. В общем-то, как и любое другое. Хотелось побежать как можно скорее, со всех ног, пусть даже и в эту черноту, просто куда-нибудь, лишь бы не стоять здесь в этой удручающей тишине, которая прерывается редким хрустом сухих веток в темноте и хлопаньем крыльев птиц.       Пульсирующая боль немного отрезвляла. Помогала не отключиться и не зарыдать, свернувшись комочком. Дав себе не сильную пощечину, Катя ощупала ногу и поморщилась. Распухла. Но сапог, кажется, хорошо фиксирует ногу, и дополнительно перевязывать не нужно. Другая проблема — не тревожить ногу. Сейчас это было почти невозможно. Нужно было хоть как-то, но идти назад. «Назад» — в обратном направлении от падения. Это единственное направление, которое понимала Смирнова.       Еще раз осмотревшись и не обнаружив никакой палки, которая могла бы служить ей опорой, и не найдя никого постороннего, кто мог бы хрустеть сухими ветками, Катя осторожно двинулась «назад». Она передвигалась прыжками от дерева к дереву, делая недолгие остановки и каждый раз осматриваясь по сторонам. Кто-то шел следом, а может и не следом, но где-то рядом, в темноте, сливаясь с лесными тенями и растворяясь в них. Но этот кто-то был рядом. Хищник, идущий за своей добычей.       — Э-эй?! Здесь есть кто-нибудь? — голос дрожал, а глаза в страхе выискивали человеческую фигуру среди деревьев. Ничего… Слева что-то хрустнуло, и Катя резко развернулась, чуть не потеряв равновесие, но в последний момент ухватившись за ствол. Опять ничего.       «Ну, в лесу же нормально, что что-то постоянно хрустит? Деревья ведь живые… Мало ли что отвалилось, надломилось».       Катя пыталась успокоить себя, как могла, когда повернулась обратно к дороге «назад» и нос к носу столкнулась со своим преследователем. Стая ворон взметнулась в воздух, который сотряс истошный девичий крик, быстро поглощенный ночным лесом.       — Ты чего орешь, дурная?! — грубый голос парня казался непривычно звонким в ночной тишине, наступившей после крика.       — А… Алик? — пропищала Катя, пытаясь разглядеть подошедшего к ней парня, но слезы, которые полились от испуга, застилали глаза. Хотя, даже не видя, она слишком отчетливо представляла эту недовольную гримасу и закатанные глаза старшего из братьев Мироновых. — Ты напугал меня!       — Ты что в лесу ночью делаешь? Да еще и в таком виде? Что, черт возьми, с тобой произошло?!       Сильные руки ловко подхватили под ноги и под спину и подняли в воздух. Кате оставалось лишь схватиться за шею ее спасителя, чтобы не соскользнуть. Она до сих пор дрожала, сердце билось то в ушах, то в горле, а слезы так и катились по щекам, пропадая в шарфе. Прикрыв глаза, она медленно успокаивалась, прислушиваясь к собственному сердцебиению и размеренному дыханию Алика.       Они и раньше не особо разговаривали, а теперь и вовсе молча пробирались через темный лес, который теперь не казался таким страшным. Боль в ноге уже не так сильно донимала, а страх и вовсе начинал сходить на нет. Сделав глубокий вдох, Катя вновь утерла лицо руками. Наконец она была не одна, и хищник, кто бы он ни был, перестал ее преследовать.       «Катя!» — отчаянный крик Ксюши в голове, подобно пощечине, вывел Смирнову из неги, в которой та уже успела раствориться, почувствовав себя в безопасности.       Неожиданно во рту появился какой-то неприятный металлический привкус вперемешку со сладким конфетным. В нос ударил запах мокрой звериной шерсти все с тем же металлом. Каждый тяжелый шаг Алика сопровождался перезвоном десятка колокольчиков. Его дыхание было размеренным, и каждый выдох был сильнее, чем вдох, с белым паром, окутывающим лицо Кати.       Медленно сжимая ладонь на плече Алика, Смирнова почувствовала вовсе не холодный кожаный плащ, а мокрую шерсть. Вороны каркали где-то над головой, перепрыгивая с ветки на ветку, провожая двоих, идущих через лес. Катя больше не дрожала. Она вообще не шевелилась, закусив до крови губу, чтобы не закричать. Она не знала ни одной молитвы, но отчаянно просила внутри себя о помощи, хоть о какой-нибудь.       Наконец впереди забрезжил свет. Они вышли на укрытую снегом поляну, на которой их дожидались четверо детей. Катя бросила на них быстрый взгляд и содрогнулась всем телом. Раньше все эти рассказы о Козле, детях в масках, перемещении по мирам казались чем-то нереальным. Пусть она и беспокоилась о Мироновых из-за того, что они творили, до конца во всю мистику поверить было сложно. Сейчас же перед ней стояло четверо ребят: Лиса, Сова, Волк и Заяц. И если первая троица Смирновой не была знакома, то вот в четвертом, несмотря даже на глупую заячью маску, она слишком хорошо узнавала одноклассника Петрова.       «Катя!» — вновь в голове прозвучал голос Ксюши, намного громче и отчетливее, чем раньше, он перекрывал все ее мысли, заполняя голову, словно бы кричали ей прямо в ухо.       «Помоги мне, Ксюшенька, пожалуйста!»       Алик, или тот, кто притворился им, остановился напротив детей. Все четверо вопросительно взирали снизу вверх, словно бы не узнавая того, на чьих руках была Смирнова. На поляне стояла тишина, и лишь ветер завывал, заставляя бубенцы на рогах холодно позвякивать, а существо тяжело дышало, издавая хриплые, рычащие, не человеческие звуки.       — Х… хозяин? — вперед вышла девочка-лисичка. Видимо, она была среди детей за главную. Ну или, по крайней мере, за старшую, ведь выглядела она взрослее других.       Неожиданно хватка «Алика» ослабла, и Катя почувствовала, как летит вниз, в снег. Вскрикнув, она шлепнулась точно на больную ногу. Раздался неприятный хруст. Из глаз от боли посыпались искры, по щекам вновь хлынули слезы, а воздуха стало катастрофически не хватать.       — Еда-а-а! — заблеяло существо над головой, и ноги детей опасно приблизились.       Лежа на спине, она видела лишь приближающиеся силуэты детей. Страх сковал язык, а подвернутая нога совсем не улучшала ситуацию. Неожиданно с десяток острых ножей впились в другую ее ногу, срывая с губ Смирновой отчаянный крик. Острые волчьи когти вцепились в нее, подтягивая, укладывая «на стол» главное блюдо. Четыре звериные маски склонились над ней, заслоняя вид на серое ночное небо, оставляя лишь маленький кусочек-заплатку, в которой виднелся острый серп месяца.       — Вот и конец, Катенька, — прошептал Антон почти над самым ухом. — Ксюши тут нет. Кто знает, что я могу вытворить? А?       Хоть лицо Петрова и было закрыто маской, но Катя могла поклясться, что чувствует его улыбку, злорадную, торжествующую, хищную.       — На кусочки порвем! — весело взвизгнула Лиса, тоже склоняясь к лицу Кати и хватая ее за горло. — Так, что полетят клочки по закоулочкам.       — Давайте есть! Есть! — зарычал Волчок, разрывая когтями плоть от бедра до самой щиколотки, оголяя белые кости, заставляя издать добычу новый крик, который послужил приглашением на их ночное пиршество.       Громкое чавканье, хлюпанье, хруст — все звуки слились воедино, кружась над поляной вместе с ветром в кровавом танце, пока голубые глаза ловили последние блики луны, пока легкие совершали последний вдох, пока сердце делало последний удар. Лесной пир удался на славу, под пение флейты, что была вырезана из кости старой ведьмы.       Не было больше боли, не было страха. Лишь сожаление, что она так и не увидела Максима перед смертью, не увидела его улыбки, снова блестящих от счастья глаз. Вот так бессмысленно она пропала в этой ночи, став главным блюдом.       Голова упала на бок, и в затуманенной картинке Катя видела лишь бледное лицо молодого колдуна, увенчанное золотыми рогами. Он склонился над флейтой, выводя чарующие звуки, ставшие для нее восемью тактами Лакримозы из Реквиема.

━━━━━━ ･ ❪ ☾ ❫ ･ ━━━━━━

      — Ч-чудовище! — собравшись с силами, Рома оттолкнул Макса на пол и выскочил за дверь, даже не взглянув на бывшего друга.       Споткнувшись на крыльце, Пятифан полетел на землю, загребая воротом снег себе под кофту. От удара засаднили руки и заболел подбородок, но боль была ничтожна в сравнении с диким ужасом, который распалялся внутри все сильнее. Кряхтя, Рома поднялся, отряхиваясь и оглядываясь на крыльцо, где сидел большой черный кот и светил огоньками-глазами, щурясь, словно бы насмехаясь над испуганным ребенком.       Плюнув в его сторону, Рома бегло взглянул на качающуюся на ветру входную дверь, которую Макс так и не закрыл. За дверью слышались странные, приглушенные звуки, напоминающие возню и звериное рычание. Раздался грохот падающей мебели, новый рык, скрежет острых ножей по дереву.       — Чур меня, — просипел Рома, пятясь к калитке под недобрым взглядом кошачьих глаз.       Пятифан выскочил за калитку и бросился прочь от черного дома, который возвышался на окраине поселка, подобно надгробной плите из холодного черного мрамора. Над высокой крышей кружило воронье. Черные птицы усаживались на конек, на фруктовые деревья, на гараж, на забор и провода. Везде, где только можно было. Птицы заполонили все пространство вокруг ведьминого дома, словно падальщики, пришедшие за добычей.       Не оглядываясь, Рома бежал через поселок что есть мочи, по вытоптанной дорожке между домов, не обращая внимания на оклики соседей, на их косые взгляды, вопросы. Толкнув дверь собственного дома, он влетел в коридор и тут же споткнулся о коврик, вновь полетев на пол.       — Рома? Ты чего тут шумишь?! Что случилось? — из зала показалась Анастасия. При виде сына, который, сидя на полу с бешеными глазами, скидывал с себя ботинки, она удивленно приподняла брови. Таким она не видела сына, даже когда пьяный отец ему под ребра пистолетом тыкал.       Осторожно присев, Анастасия протянула руки к сыну, но тот лишь дернулся, стягивая с себя куртку. Только сейчас она заметила, что кофта на груди Ромки была словно растянута и вся в снегу, на подбородке виднелась свежая ссадина, как и на покрасневших ладонях. Сам Рома был весь дерганным. Его движения казались резкими и нескоординированными. Он с трудом справился с обычной кожанкой и с ее расположением на крючке, с которого куртка быстро слетела на пол, но мальчишка словно и не заметил этого, даже запнувшись о рукав.       — В… все… нормально, мам. Все… не трогай меня, ладно?       Анастасии оставалось лишь растерянно наблюдать за сыном, который, вновь запнувшись, но на этот раз за ботинки, поплелся в собственную комнату и впервые за все двенадцать лет закрыл в нее дверь.

━━━━━━ ･ ❪ ☾ ❫ ･ ━━━━━━

      — Здрасте, теть Насть. А это, Ромка у себя?       — Здравствуй, Элбег. Да, у себя. Пришел два часа назад сам не свой, закрылся в комнате и не реагирует ни на что. Может, ты его расшевелишь?       Анастасия покачала головой и, тяжело вздохнув, ушла на кухню, оставив Бяшу хозяйничать в коридоре. Она знала его с самого детства, а потому не сомневалась, что мальчишка и дверь закроет, и вещи повесит аккуратно в шкаф, и обувь на подставку поставит. Что, в общем-то, он и сделал.       Оставив верхнюю одежду и обувь в коридоре, Бяша быстро помыл руки после улицы и, подойдя к комнате Ромки, стукнул два раза по двери. Ответа не последовало. Либо Ромка не слышал, либо не хотел открывать. Толкнув дверь, Бяша зашел в комнату, выискивая глазами друга и находя того, сидящего в темноте на кровати. Свет с коридора ненадолго осветил его сжавшуюся фигуру, а когда дверь закрылась, вся комната вновь погрузилась в сумрак, освещаемая лишь месяцем за окном. Пройдя в комнату, Бяша плюхнулся на кровать рядом с Ромкой и осмотрел его. Пятифан не шевелился. Сидел в наушниках, обнимая колени, и сверлил взглядом окно.       — Все кончено, Бях.       Пятифан стянул с головы наушники. Кассета давно уже закончилась, и музыка не играла. Рому трясло. Этого не было видно в темноте комнаты, но Бяша, сидя рядом, физически ощущал дрожь и слышал, как срывается голос Ромы.       — Что кончено? Вроде же Ксюха в себя пришла, не? Ромыч, да что с тобой? На тебе лица нет.       — Все. Понимаешь? Все!       Ромка схватил плеер и зашвырнул его вместе с наушниками в противоположную стену, разбивая хрупкую технику вдребезги. Наушники улетели куда-то под стол, куски пластика разлетелись по полу опасными острыми ловушками. Вздрогнув от неожиданности, Бяша глянул на остатки электроники, а затем посмотрел и на друга, сжавшегося в комок и вцепившегося в ворот собственной кофты.       — Максим он… он больше не человек. И брат его. Они оба… они убили, Бях, убили сестру этого… Петрова. Чтобы спасти Ксюху.       Каждое слово, словно ком кошачьей шерсти, застревало в горле, царапалось, не давал нормально говорить. Сильный кашель обжег легкие. Рома упал на четвереньки на кровати, кашляя и пытаясь избавиться от постороннего в горле. Слезы, выступившие на глаза, обжигали дорожками щеки, падая холодными каплями на расцарапанные руки. Только сейчас Бяша разглядел, что кофта на Ромке была порвана, руки расцарапаны до крови. Шея, щеки, лоб, да что там, почти все лицо пестрело алыми полосами. Наверное, если бы у Ромы волосы были длиннее, он бы себе их просто вырвал.       — Лица нет… лица. Да, у них больше нет лица, Бях… ни у кого… маски. У всех будут маски. Все мы станем зверьем, кормом для Козла и его свиты.       Слова вырвались вместе с нервным смехом. В голове возникал образ бледного лица цыгана, сравнимое разве что с мертвым лицом старухи Надьи, которое он видел в гробу в день похорон. Подобно кошачьим когтям, кашель прорезался из груди и расходился по горлу, гортани и языку. Нос забивался трупным запахом, которым обдал его Максим еще днем. Приступ рвоты подступал к растерзанному изнутри горлу.       Громко вскрикнув, Бяша подскочил с места, отшатываясь и с ужасом наблюдая, как вместе с желудочной желчью на кровать вылилась кровь и выпал слизкий черный комок из черной шерсти и длинных черных спутанных волос.       — Т… теть Насть!       — Говорят, кто в цыганку влюбится, либо самым счастливым станет, — Рома медленно осел и поднял на бурята покрасневшие из-за лопнувших капилляров обезумевшие глаза, — либо самым несчастным. Кажется, мне не повезло, Бях…       С грохотом, под материнский крик, мальчишка свалился с кровати и застыл, смотря стеклянными глазами на два зеленых огонька, светящихся далеко под кроватью.

━━━━━━ ･ ❪ ☾ ❫ ･ ━━━━━━

      — Черти что в поселке происходит. Дети пропадают, дети умирают. Черти что, ей-богу.       — Ох, и не говори. Словно проклял нас кто.       — А ведь знаешь… Все началось, когда эти Мироновы приехали. Надья померла, мальчишка пропал, потом второй, потом девчонки слегли, теперь еще и Смирнова с Пятифаном и этим, мальчишкой Петровым. А ведь заметь, что из всех пострадавших только Миронова-то и жива!       — Точно-точно! А пока их не было, все тихо-спокойно было. Да, дети пропадали, но не в таких количествах. Ну и не помирал никто. А сейчас посмотри: Петрова умерла. Девчонке шесть лет, у нее сердце остановилось. Мальчишка Пятифан как будто битого стекла наглотался. Вообще удивлюсь, если этот бандюган Песков с его врачами из города сможет его спасти.       — Да. Еще и Смирнова пропала. Бедная Павловна. А Петровы… Конечно, мальчишка у них чокнутый был, но все равно семью жалко, сначала дочь умерла, а теперь и сын пропал.       Этой ночью в поселке почти никто не спал. Десятки добровольцев вышли прочесывать поселок и лес вокруг в поисках двух пропавших детей из семей Петровых и Смирновых, в то время как в операционной местной больницы вовсю орудовали приехавшие с города врачи, пытаясь спасти привезенного к ним вечером мальчика со внутренним кровотечением. Врачи в морге и лаборатории в это время своими силами, пока не пришли анализы, пытались определить причину смерти младшей дочери Петровых.       Единственная семья, не учавствовашая во всем, — семья Мироновых. Мать и двое братьев дождались долгожданного пробуждения дочери и сестры, и теперь их не волновали несчастья других. Главное, что Ксюша была жива.       — Где… — Инга застыла на входе в палату, смотря на пустую кровать, на оборванные провода ИВЛ и на распахнутое настежь окно. — Где моя дочь?!