Глава 1
29 октября 2021 г., 12:54
Кто из ангельских воинств услышал бы крик мой? Пусть бы услышал. Но если б он сердца коснулся Вдруг моего, я бы сгинул в то же мгновенье, Сокрушенный могучим его бытием. С красоты начинается ужас. Выдержать это начало еще мы способны; Мы красотой восхищаемся, ибо она погнушалась Уничтожить нас. Каждый ангел ужасен. Райнер Мария Рильке, «Дуинские элегии»
Море плещется у их ног. Ощущение успокаивало бы, если бы не тот факт, что море — на самом деле не море, а скорее кладбище, простирающееся по всей земле. Аска и Синдзи отправляются на пляж каждый вечер, туда, где они вбили столб, чтобы отметить границу прилива. Они вместе сидят в тяжелом, напряженном молчании — Аска с поджатым от отвращения ртом, Синдзи с опущенными от стыда плечами. Они следят за любым признаком отступления жидкости, даже если это всего лишь сантиметр, но они знают, что им не следует наблюдать слишком пристально, потому что это даже не настоящее море. Это даже не вода. Они познали друг друга до атома и за гранью этого, пошли в своем слиянии глубже и дальше, чем кто-либо еще, возможно, чем кто-либо вообще должен. Но теперь они застряли вместе — Синдзи и Аска, оба напуганные чудовищностью своего одиночества, компаньоны в незнакомом новом мире. Они оба вернулись. Они по-прежнему не знают, вернулся ли кто-нибудь еще. Багряное море выглядит все так же. Но сейчас не время горевать, не когда по луне все еще струится кровь. Не время, когда они стоят на теплом песке, и Аска снова говорит ему, что ее тошнит. — Я знаю, — говорит ей Синдзи, хотя не уверен, что еще сказать. — Мне жаль. Я стараюсь быть лучше. — Нет, глупый, — выплевывает Аска. — Я серьезно. Дело не в тебе. Я имею в виду, меня действительно тошнит. — Я понимаю, и мне очень жаль, но я не знаю, что я могу сделать- — Меня сейчас вырвет, — вставляет она, и прежде чем Синдзи успевает моргнуть, наклоняется вперед и выблевывает свою долю пайка, который им удалось спасти из руин. Куски обезвоженного мяса теперь плещутся в море LCL. Синдзи закрывает лицо руками. Великолепно.***
Они продолжают спасать то, что могут. Аска охотится, иногда с винтовкой, которую нашла, но ее экспедиции становятся все короче — болезнь беспрерывно грызет ее, день за днем. Она ест все меньше и меньше, пытаясь унять тошноту, ее фигура истощается, скулы словно вырезаны на фоне впалых щек. Однажды утром она отказывается вставать. Она отказывается есть, хотя Синдзи решает приготовить хлопья, которые они берегли (в надежде, что когда-нибудь будет что-нибудь, что угодно, что можно отпраздновать), и в течение многих долгих и душераздирающих моментов Синдзи боится, что Аска вернулась из небытия только для того, чтобы он снова потерял ее. Ему удается заставить ее съесть несколько ложек, прежде чем ее вырвет, она кашляет и всхлипывает, поворачиваясь к нему спиной. Он все понимает и предоставляет ее самой себе, а сам занимается теми повседневными делами, с которыми может справится. Когда в сумерках он возвращаются в то, что они называют домом, Аска, по крайней мере, сидит. — Я сделал все, что мог, — сообщает он, хотя она ничего ему не сказала. — Но я еще нашел имбирный чай в одной из кухонь. Может, это сможет помочь. — Аска по-прежнему ничего не говорит, но смотрит на него. — Хочешь немного? — спрашивает он, и она кивает. Он заваривает чай. Откладывает немного крекеров для Аски, на случай, если она наберется храбрости съесть что-нибудь. Протягивает ей дымящуюся чашку — кипяченая дождевая вода, вновь вскипяченная для чая — и съедает свой паек. К счастью для него (и всего остального в непосредственной близости от нее), ей удается удержать чай, и это — первый раз за несколько дней, когда ей удалось удержать в желудке хоть что-нибудь. — Спасибо, — говорит она так тихо, что он почти не слышит ее из-за стрекота цикад и воркования птицы, которая, как он думает, может быть гагарой. — Что? — Не заставляй меня повторять это снова, — ворчит она. — Я сказала «спасибо». За чай. — Она замолкает на секунду, затем неохотно шепчет: — От него мне стало получше. Синдзи, вопреки себе, радуется этому. — Тогда я поищу еще. Ты тоже сможешь, когда снова будешь чувствовать себя достаточно хорошо. Аска издает звук согласия, но больше ничего не произносит. Синдзи считает ее новоприобретенное спокойствие симптомом болезни, еще более тревожным, чем ее постоянная тошнота. Аска больна уже нескольких недель подряд, и нет никаких признаков, что симптомы ослабевают. Скоро, думает он, она совсем перестанет разговаривать, и ему придется заботится о молчаливой девушке, продолжающей чахнуть дальше. И затем… затем он поистине останется совершенно один. Он этого не допустит. Он не должен убегать. Да и куда бы он смог сбежать? Больше негде спрятаться.***
Он ошибается. Симптомы все же ослабевают. На это требуется время: еще несколько недель, может быть, месяц, но в конце концов они утихают. Не исчезают полностью, но Аска, по крайней мере, в состоянии стоять и двигаться. Вскоре она чувствует себя достаточно хорошо, чтобы присоединиться к нему во время ночных визитов на пляж. По дороге, возвращаясь туда впервые за долгое время, она долго смотрит на луну, и на ее лице появляется выражение шока, гнева и осознания. Она резко отворачивается и убегает, и Синдзи добрых десять секунд стоит, огорошенный, прежде чем бросится за ней. Догнав, он хватает ее за плечо, лишь для того, чтобы его резко оттолкнули. Это его злит, и он снова хватает ее, заставляя посмотреть ему в глаза, — и потрясенно видит, что она плачет. — Прекрати, — рычит она между рыданиями. — Уходи. Оставь меня в покое! Синдзи в замешательстве, но не отпускает ее. — Я сказала: уйди! Ну! — Она толкает его, поднимает руку, чтобы расцарапать ему лицо, и в этот момент он теряет терпение и бросает ее на землю. Он садится на нее верхом, берет обе ее руки в свои, и она еще недостаточно сильна, чтобы продолжать с ним бороться. В конце концов она безвольно застывает, не считая того, что ее трясет от рыданий. — Что с тобой такое? — спрашивает он, и яд в ее взгляде почти заставляет его пожалеть о своем тоне. Почти. Аска пользуется передышкой, чтобы выпрямиться. — Пошел ты, — шипит она все еще хриплым голосом и пытается встать. Он ей не позволяет. — Аска, ну же. В чем дело? — Как он и ожидал, она ничего не говорит. Похоже, это ее способ наказать его. В отместку он слегка встряхивает ее. — Аска. Что происходит? Аска! Ответь мне! Она раздраженно плюхается обратно на землю и отворачивается от него. — Луна, — бормочет она. — Луна? — Я кое-что поняла, — шепчет она. — Три лунных цикла. Восемьдесят четыре дня. — …Я не понимаю. — Ему кажется, что он упускает что-то очевидное. — Три цикла, восемьдесят четыре дня… — продолжает она — …и ничего. Я никогда не пропускала ни одного цикла раньше, никогда. Все это имеет смысл. Мои месячные не наступают, болезнь… — Аска делает глубокий вдох, и он застревает у нее в горле. — Я беременна. Вот в чем дело. Синдзи ошеломлен. Он высказывает единственную мысль, которая у него есть: «Как?» — Я ни хрена не знаю, Синдзи! Вот в чем, блядь, дело! Ни один из них не признает второго, невысказанного вопроса: кто? — Я не- — Я должна избавиться от этого, — бормочет Аска, скорее себе, чем ему. — Я не могу этого сделать. Оно должно исчезнуть. Я должна от этого избавиться. — Как ты это сделаешь? — спрашивает он ее. В тоне ее шепота была какая-то злоба, и это заставляет его нервничать. — Я схожу в больницу, поищу лекарства, попробую вызвать выкидыш… — Она полностью разрушена, — напоминает он ей. — Сначала мы заглянули туда. Мы уже взяли все, что можно было как-то использовать. Там было немного, в основном бинты, мази, мелочи для ухода за ранениями, которые штурм штаб-квартиры не уничтожил. Он хотел использовать часть драгоценных лекарств, которых им удалось сохранить, во время болезни Аски, но она упорно отказывалась их принимать. Умно с ее стороны, учитывая этот новый поворот событий. — Я воспользуюсь гребаной вешалкой, если потребуется, — говорит она ему, и какая-то скрытая решимость крепнет в нем при мысли о проволоке, пробирающейся между ее бедер, внутрь нее и дальше… — Нет, — говорит он. — Только не это. Я помогу, если понадобится — ударю тебя, столкну с лестницы, сделаю все, что ты захочешь, — но не делай этого. — Мне похуй как, главное, чтобы это прошло, — говорит Аска, но звучит она немного неуверенно, когда Синдзи медленно, нерешительно кладет руку ей на низ живота. Он тверже, чем раньше, и дело не только в потере веса, не только в мышцах — что-то за брюшной стенкой затвердело, раздулось. Там есть новое семя, ждущее шанса прорасти, новая жизнь… возможно. Все зависит от нее. — Оно должно исчезнуть, — повторяет она, но неуверенность никуда не делась. Как и они оба, оно тоже прячет себя.***
По прикидкам Аски она примерно на четвертом месяце («Потому что тошнота проходит», — говорит она), возможно, немного больше, но на нее столько всего свалилось, что она не обратила особого внимания на отсутствие менструации. Синдзи ждет, не скажет ли она ему вдруг, что прервала беременность. До сих пор она этого не сделала: то ли передумала, то ли слишком напугана, чтобы воплотить свое решение в жизнь. Возможно и то, и другое, но Синдзи не собирается спрашивать ее. Он не может быть честен с ней: он не хочет, чтобы она это делала. Это будет еще один человек на земле, еще один человек, способный облегчить одиночество, которое он по-прежнему чувствует. Ему уже лучше, правда, но он предпочел бы не чувствовать себя одиноким — даже если Аска спит рядом с ним в темноте каждую ночь после ее возвращения — вообще. Но проходит еще три месяца, а живот Аски продолжает расти. Когда Синдзи впервые видит это, действительно видит, он не может сдержать своего удивления. Должно быть, он выглядит словно недоверчивый идиот, потому что Аска бормочет, что он болван с разинутым ртом, прежде чем они вычеркнут еще одно разоренное им место с пресловутой карты. В сумерках они спускаются на пляж, все трое, Синдзи, Аска и ее живот. Они наблюдают, как оранжевое море мягко колышется, когда Аска замечает, что LCL не достигает столба. — Смотри, — говорит она. — Оно уже не заходит так далеко, как раньше. Столб сдвинулся? — Сомневаюсь, — отвечает Синдзи. — Может быть, другие вернулись. Где бы ни были эти другие, им обоим, Синдзи и Аске, было ясно, что их остров по-прежнему лишен каких-либо других жизней, кроме их — и ребенка. После очередного тяжелого молчания Аска бормочет: — Ну, не похоже, что от того, что мы здесь торчим, кто-то еще появиться. Мы должны идти. — Они идут. Позже ночью, когда спина Аски прижата вплотную к его груди, а его рука лежит на выпуклости ее живота, он спрашивает ее: — Кого бы ты хотела? Ну, ребенка? — Мальчика, — говорит она после паузы. — Они могут быть не такими уж плохими, если ты можешь вырастить их сам, сделаешь это правильно. Синдзи фыркает, шурша волосами Аски, не думая удивляться тому, что она не хочет иметь дочь, и они засыпают, не думая о кровавой луне за окном.***
Следующий месяц проходит в исступлении. Аска и Синдзи готовятся к появлению ребенка изо всех сил, но Синдзи чувствует, что они никогда не будут по-настоящему готовы. Не когда мир пугающе тих, не считая звуков животных, а море не синее, но оранжевое. По мере того, как приближается время рожать, характер Аски портится все больше и больше, поистине подвиг, с учетом всех обстоятельств. Но она злится не на Синдзи: она устала, не в состоянии двигаться, как раньше, недовольна тем, как беременность изменила ее тело. Она начинает спать отдельно от него, и когда он прикасается к ней, она вздрагивает, отворачивая лицо в, вероятно, стыде или смущении, или и в том, и другом одновременно. Однажды ночью он слышит, как она плачет, думая, что осталась одна. Слышит, как она плачет о том, что никогда не хотела детей, боялась их, не понимала. Слышит, как она плачет над своим незнанием, над тайной того, как она рематериализовалась из LCL беременной. Слышит, как она плачет о том, что если бы знала, чего ожидать, то осталась бы в море. Он слышит ее боль и ее страх и ему больно вместе с ней — потому что она страдает. Синдзи хочет помочь ей, но она не позволит себе показать ему свою уязвимость. Аска хочет, чтобы он утешил ее, сказал, что в конце концов все будет хорошо, но они уже прошли через конец света, и она знает, что Синдзи не умеет лгать.***
Схватки начинаются на рассвете. Аска лежит рядом, отдельно от него, когда она резко выпрямляется с хриплым криком, и Синдзи чувствует, что кровать становится влажной. Простыни не окрашены в оранжевый цвет. Жидкость на бедрах Аски прозрачная, и она шипит, когда по ее телу пробегает сильная дрожь. — Значит, вот оно, — говорит Синдзи, а Аска скрипит зубами. — Я схожу за вещами. Ты потерпишь еще немного? Еще рано. — Только поторопись, идиот, — говорит она ему и стонет. — Черт, как больно. Поскольку Синдзи не может родить ребенка вместо нее, он делает то, что она говорит. Это единственный способ помочь ей, по-настоящему помочь. Сейчас она нуждается в нем больше, чем когда-либо. Он сверяется с руководством, испачканной LCL книгой, которую они нашли в развалинах соседнего дома. Она называется «Что делать: 100 различных чрезвычайных ситуаций», и, к счастью для них, там есть роды. Он находит стерильные перчатки и санитарные тампоны. Кипятит шнурки в воде, чтобы обеззаразить их. Моет руки, затем дезинфицирует самые острые ножницы, которые у них есть, при помощи спиртовой салфетки из ограниченного запаса. Достает полотенца, которые он постирал в кипящей воде и отложил для этого момента. Он надеется, что они все еще достаточно чистые, потому что едва ли у него есть достаточно времени, чтобы выстирать их снова. Он возвращается в спальню, где Аска лежит, сжимая простыню побелевшими костяшками пальцев и широко распахнув испуганный глаз. — Кажется, я сказала поторопиться, — выдыхает она, когда Синдзи снимает простыню с кровати, оставляя ее обнаженной. — Я все приготовил, — отвечает он, указывая на открытую дверь. — Все это ждет. — Приготовления ждут, и они тоже. И боже, они ждут. Они ждут уже несколько часов, пока Аска изнемогает от интенсивности схваток, а Синдзи, нерешительно и извиняясь, проверяет ее раскрытие и говорит, что (все еще) не время тужиться. Аска снова падает на матрас. — Как долго это может длиться? — спрашивает она, вскидывая голову и корчась от очередной схватки. Она вскрикивает, захлестнутая ею, больше от разочарования, чем от настоящей боли. Синдзи наклоняет голову, чтобы проверить. — Ты все еще на семи. У них нет плана на случай, если роды Аски остановятся. Согласно книге, есть два варианта: экстренное кесарево сечение или смерть и Аски, и ребенка. Но книга не знает, что Аска и Синдзи сами дети и что у них нет причин знать или волноваться о том, что первые роды обычно длятся дольше. Уже далеко за полночь, а Аска трудится с самого рассвета. Еще через полтора часа он проверяет: «Восемь». Еще час. «Девять». Сорок пять минут: «Десять». Он выпрямляется и говорит: — Я думаю, теперь ты можешь начать тужиться. Дай-ка мне свериться с книгой. — Десять сантиметров. — Он выдыхает. — Пора. — Наконец-то, — тихо стонет Аска, когда Синдзи кивает. Проходит еще полтора часа, полные приглушенных проклятий и криков Аски, пока она тужится под руководством Синдзи. Ее несколько раз рвет, но они оба не обращают на это внимания, поскольку появляется головка ребенка. — Ты почти у цели, — говорит он ей, стараясь подбодрить. — Ты так близко. Еще несколько толчков — и все. Скоро все закончится. — Аска ничего не отвечает, но ему кажется, что он слышит ее рыдания. — Еще раз, — говорит он. — Давай. Вот так, — Аска, измученная и перепуганная, вся в слезах, тужится. — Ладно… Еще один большой толчок, и все. Давай. Ты можешь это сделать. Ну же. Аска, задыхаясь от криков, собирает силы для последнего толчка, и все заканчивается. Синдзи держит ребенка на руках. Он видит две руки, две ноги, две ладони, две ступни, одну голову с небольшим пушком темных волос. Ребенок громко кричит, но Синдзи все же лихорадочно ищет пластиковый пузырек, который он продезинфицировал раньше, и все равно прочищает младенцу рот и нос. Он вытирает его, заворачивает в чистое полотенце и бежит за шнурками и ножницами. — Кто это? — спрашивает Аска едва слышным шепотом. — Кто это? Он проверяет, завязывая шнур. — Девочка, — говорит он и смотрит на ребенка, внезапно уверившись — абсолютно, как не был уверен никогда в жизни — что этот ребенок — его. Эта маленькая девочка — кульминация всех чувств, когда-либо возникавших между ним и Аской — их борьба, их ненависть, их общая травма, их восхищение, их зависть, их притяжение, любовь, которая должна быть в глубине их душ — сформированная из встречи и объединения их сущностей, их неприкрытых «я» в космическом бассейне. Но он не собирается говорить ей об этом. Только не сейчас, когда она так напугана. Но Аска шепчет: «Нет», в отчаянии и ужасе, ее разум заполнен образами смерти и детских кукол, ног, крутящихся слева направо; внезапно она тянется за ножницами и Синдзи видит, что случится, прежде чем это произойдет. Он хватает ее за запястье и выкручивает до тех пор, пока ножницы не выпадают, но она продолжает сопротивляться, не оставляя ему выбора — он бьет ее по лицу, и она падает назад, когда он перерезает пуповину и берет ребенка на руки. — Да что с тобой, блять, не так? — спрашивает он (он знает, но ему все равно), укачивая плачущую новорожденную, и на мгновение он сожалеет об этом, но потом понимает, что должен стоять на своем, не для себя, а для маленькой девочки на его руках. Аска прижимает руки ко рту, ее здоровый глаз широко раскрыт от ужаса, и ее рыдания раздаются снова. Она плачет, пока выходит весь послед, и как только это заканчивается, она говорит Синдзи взять девочку. — Возьми ее, пожалуйста, — просит она сквозь слезы. — Держи ее подальше от меня. На сегодня. Ради нее. Он не говорит, что ребенку, вероятно, скоро понадобится еда. Он не говорит, что разочарован в ней, потому что так оно и есть. Он не говорит, что она боится повторения прошлого (и он тоже) и что он ни разу не видел в ней трусости, не говорит, что он не влюбился бы в девушку, которая боялась. Синдзи ничего такого не говорит. Вместо этого он убеждается, что с Аской все в порядке, насколько это возможно, затем берет ребенка и закрывает дверь, оставляя плачущую девушку с той стороны, наедине с собой.***
Он позволяет Аске поспать несколько часов, пока младенец не начинает плакать без остановки, и он уверен, что это не имеет никакого отношения к ее подгузнику. Аска просыпается от вида Синдзи, стоящего у кровати с ребенком на руках. — Я думаю, она голодна, — говорит он, но его брови нахмурены. Аска слабо кивает и протягивает руки, но Синдзи не делает ни малейшего движения, чтобы отдать ей ребенка. — Я думала, ты хочешь, чтобы я ее покормила? — спрашивает она. Синдзи оглядывается на ножницы на столе снаружи. — Я не оставлю тебя наедине с ней, — говорит он, и Аска снова кивает. Все по справедливости. Он садится на маленький прикроватный столик, а Аска снимает рубашку и прижимает ребенка к груди. К их большому облегчению, малышка с легкостью начинает сосать, и пока она ест, Синдзи и Аска пользуются возможностью изучить маленькую девочку. Десять пальцев на руках и ногах. Два глаза, два уха, один рот, один нос. Синдзи вздохнул с облегчением. Физически с ней все в порядке. Физически она совершенна. Но кем она вырастет? Внезапно он болезненно осознает всю свою ответственность: не только заботу о физических потребностях ребенка, заботу о его безопасности, но и заботу о том, чтобы она выросла хорошим человеком, чтобы она вообще выросла. Она такая маленькая, такая хрупкая, такая беспомощная, полностью зависящая от них двоих. Он боится причинить ей боль. На младенческую головку падают капли. Аска плачет и шепотом извиняется перед ребенком, снова и снова. Синдзи наблюдает и за Аской, и за ребенком, Аска в своем раскаянии, вине и стыде, малышка, которую не беспокоят слезы матери, падающие на ее маленькое личико. Когда-нибудь у этой крошки будут свои причины плакать. Может быть, у нее будут свои причины быть и счастливой тоже. То, что заставит ее плакать и улыбаться, в какой-то степени будет зависеть и от нее, и от них. Формирование личности ребенка полностью зависит от их плохо подготовленных рук, и на краткий миг Синдзи хочется убежать.</p>***
Аска позволяет ему назвать ребенка. — Но только если это не будет Рей или Юи, — говорит она, и добавляет мягче: — …или Киоко. Новое имя для новой жизни в новом мире. Он все понимает. Прошлому здесь нет места, он ничего не может для них сделать, поэтому, естественно, он выбирает одно из самых древних имен в (хорошей) книге. Он называет ребенка Евой. Аска фыркает на это. — Человечество пало из-за Евы, — напоминает она ему, и Синдзи парирует, что едва ли они могут пасть еще глубже. Лилит определенно не рассматривается как вариант. Ева — не мальчик, поэтому имя Адам также не подходит (и никто не предлагает Каору). И Евы, в конце концов, помогли им добраться до этой точки — новорожденная Ева обязана своим существованием как Ангелам, так и Евангелионам. Синдзи считает, что стоит отдать дань уваженья. В конце концов Аска соглашается, хотя и находит это несколько банальным. Синдзи, к собственному удивлению, очарован маленькой девочкой, единственным человеком, который нуждается в нем безоговорочно. Зная, что Аска, скорее всего, вопреки своему желанию обижена на то, сколько внимания он уделяет маленькой Еве, в течение нескольких минут свободного времени он берет младенца туда, где находится Аска, и играет с ней там. Он надеется, что это немного успокоит Аску, когда он придет к ней, и, возможно, примирит ее с тем фактом, что она теперь чья-то мать. Может быть, наблюдение за тем, как он счастлив с Евой, сблизит ее с девочкой. К ее чести, Аска держится намного лучше, чем во время рождения Евы. Синдзи по-прежнему не хочет оставлять ее наедине с дочерью, но она больше не делает агрессивных выпадов по отношению к Еве, не с той долгой, долгой ночи, полной слез и горького вкуса крови и соли. Но, даже после всего, Аска все еще неловко чувствует себя рядом с Евой, смотрит на нее с любопытством, будто неуверенная, что о ней думать. Однажды вечером, после ужина, Синдзи раскладывает белье по стопкам, когда Аска отрывается от кормления Евы и говорит со вздохом смирения: — Я ее не понимаю. Синдзи смущен ее словами. — Она еще младенец. Конечно, ты ее не понимаешь. Никто не понимает. Даже она еще не понимает себя. — Нет, дурачок, — шепчет она. — Дело не только в этом. Я не… Я не знаю, откуда взялась она и как сюда попала. Она моя, но я не чувствую ее своей. Думаю, я поняла бы ее лучше, если бы… если бы знала, как. Если бы знала, кто и почему. Думаю, тогда я почувствовала бы себя ближе к ней. — Пауза. — Я ее не знаю, но в то же время не хочу причинять ей боль. Я не хочу, чтобы ей было так больно, как мне. Я никогда не испытывала ничего подобного раньше, ни к кому — мне было все равно, если большинство других людей страдали или боролись, но с ней… Я хочу, чтобы она была счастлива. Кто-то должен быть. Синдзи прекрасно понимает, какую опасность представляет слишком долгое молчание. С одной стороны, если он скажет Аске то, во что верит, но не может окончательно доказать — что Ева и его ребенок тоже, что их чувства друг к другу создали ее, когда они были еще Орудием, — тогда она, вероятно, возненавидит его навсегда, но, по крайней мере, он будет настолько честен, насколько сможет. С другой стороны, он может оставить ее в неведении, растерянную, отчужденную от дочери (и он знает, что и она, и Ева заслуживают лучшего), но она, скорее всего, останется. С ним. Аска была такой открытой, такой уязвимой, такой честной с ним. Он должен пойти ей навстречу. Теперь он это знает. Он выбирает средний вариант: — Почему она не может быть моей? Аска удивленно смотрит на него. — Что ты хочешь сказать? — Я предлагаю, — говорит он ей, — помочь тебе. Я помогу тебе вырастить ее. Ты отдала ее мне, когда она родилась, помнишь? — Еве сейчас шесть месяцев, она поднимает голову и время от времени бормочет что-то такое, будто ей безразлично все на свете. Она выглядит как крошечная, темноволосая, невинная Аска, Аска, не тронутая самоубийством, пренебрежением и Ангелами, и Синдзи радуется этому все больше. — Ты уверен? — спрашивает она. Когда он кивает, она снова спрашивает: — Почему? — Потому что она твоя, — отвечает Синдзи, и на этот раз он откровенен, беззастенчив, беззастенчиво честен с ней — на этот раз он не боится своей правдивости, и это так освобождает, что его сердце немного сжимается. То, что Ева может быть его, не имеет значения в данный момент, потому что она — ребенок Аски, и хотя ее происхождение может быть неоднозначным, он любит ее (неизбежно полюбит), потому что любит ее мать. А когда Ева подрастет, кто знает? Может быть — есть надежда — он полюбит Еву такой, какая она есть, такой, какой она вырастет, такой, какой она могла бы стать, за ее улыбку, или ее смех, или… Существует тысяча различных версий Синдзи, и все эти версии его любят все эти версии Аски и все возможности Евы. Он любит Аску, потому что она заставляет его хотеть стать сильнее, лучше. Он любит Еву, потому что даже если она не его, она все равно дочь Аски, и он любит Аску. Он хочет быть лучшим отцом для Евы, чем Гендо Икари был для него, хочет, чтобы Аска была лучшей матерью для Евы, чем для нее была Киоко Цеппелин Сорью. Он хочет, чтобы Аска захотела стать лучше для себя и для дочери. В конце этого дня, как это было в конце всех дней, он любит их обеих. Это все, что ему нужно знать. — Спасибо, — говорит Аска со слезами на глазах. Сглотнув немного, вытирая их, она смеется. — Боже, как неловко. Я теперь так часто плачу. Это все чертовы послеродовые гормоны, я уверена. — Это потому, что нам больше нечего скрывать друг от друга, — отвечает Синдзи, и это правда: они прошли долгий, долгий путь за год (для Аски, во всяком случае), от его рук, обхвативших ее горло на пляже во время Третьего Удара, до ножниц в руках Аски. Ни у кого из них больше нет ни времени, ни сил осуждать друг друга, особенно когда их остров разрушен и бесплоден, а Ева все еще будит их по ночам своим плачем. Не когда она все еще нуждается в них, не когда они все еще нуждаются друг в друге. Ни времени, ни сил, особенно когда они по-прежнему только втроем в этом пустынном новом мире. Ева внезапно воркует, звук почти жуткий, как зов гагары, которую приглушили. Она трясет своими маленькими ручками и ножками и с улыбкой смотрит на Аску. — Хорошо, — говорит Аска после очередной паузы, глядя на Еву. Она хихикает. — Ладно, mädchen. Ты победила. Ева воркует и снова трясет руками, закончив есть, и Синдзи вручает Аске полотенце, когда она кладет Еву на плечо, чтобы помочь ей отрыгнуть. — Думаю, скоро мы сможем перестать помогать ей отрыгнуть, — говорит Синдзи. — Вчера она сидела и сделала это сама. Ты бы слышала. Я подумал, что это место взорвется. — Хорошо для нее, но… — Аска вздрагивает, когда слюна Евы стекает по ее спине. — Может быть, еще не сейчас. — Синдзи протягивает руку за грязным полотенцем и кладет его в одну из многочисленных стопок белья. Аска отдает ему Еву, прежде чем пойти переодевать рубашку, и когда она уходит, Синдзи задает ей еще один вопрос. — Ты жалеешь об этом? Определений «этого» бесчисленное множество. Она могла ответить на все вопросы, на один или вообще ни на один. Аска останавливается в дверях. — Сейчас я не могу, — наконец говорит она и исчезает за порогом, прежде чем Синдзи успевает спросить, что она имеет в виду. Ему кажется, что он видит кончики ее волос, все еще плавающие в пустоте после того, как она исчезла, призрачная бахрома.</p>***
Синдзи умывает Еву после того, как они заканчивают ужин, в то время как Аска убирает свои немногочисленные тарелки в их маленькой квартире, в здании, оставшемся почти невредимым после Третьего удара, на южной окраине руин Токио-3. Если не считать уход за ребенком, Синдзи, как правило, больше не боится оставить Аску наедине с Евой, которая счастлива, здорова и изо всех сил пытается ходить без посторонней помощи в десять месяцев. Аска вытягивает руку вверх, чтобы убрать последнюю тарелку, но Синдзи, уложив Еву на ночь, поднимает ее и легко ставит на верхнюю полку. — Спасибо, — говорит она, чувствуя себя немного неловко. Она смотрит на него снизу вверх, и это совершенно странно. — Ты вырос. Сильно, я думаю. — И не только физически. Мы оба это сделали. — В самом деле? — спрашивает Синдзи. — У нас было столько дел. Я правда не заметил, ну, если не считать того, что моя одежда перестала мне подходить. Я думал, она просто износились. Когда его одежда стала слишком мала даже для его терпимости к дискомфорту, он нашел на земле пару джинсов и рубашку, оставшиеся от кого-то все еще растворенного, которые вроде подошли ему, вот и все. — Они и были изношенными, — парирует Аска. — Я рада, что ты носишь хоть что-то подходящее. — Ей требуется секундная пауза, чтобы вспомнить кое-что еще. — И не говори мне, что ты не замечал, как растешь. Твои колени убивали тебя каждую ночь в течение многих месяцев, и теперь мы знаем почему. Синдзи издает звук согласия и помогает Аске закончить с посудой. Он наклоняется над ней, чтобы убрать миску, и на мгновение Аска почти взволнована его близостью. Она с любопытством смотрит на него, когда он уходит, оглядывает его с ног до головы, когда он приводит Еву, очень недовольную тем, что она осталась одна, к Аске, чтобы пожелать ей спокойной ночи. Ева извивается в объятиях Синдзи, страстно желая быть отданной матери, и она прячет голову в пространство между шеей и плечом Аски, когда оказывается наконец в материнских объятьях. — Gute nacht, tochter, — шепчет Аска. — Schlaf gute. Она теребит волосы Евы, но ребенок хнычет, когда Аска двигается, чтобы вернуть ее Синдзи. — Почему бы тебе не уложить ее в постель? — предлагает он. Нижняя губа Евы выпячена и дрожит, ручками она крепко вцепилась в мать. Видя, что надвигается катастрофа, Аска соглашается и относит Еву в ее комнату, которая немного больше шкафа. Она снова гладит Еву по голове, и девочка, прежде чем заснуть, прижимается к бедру Аски. — Gute nact, Liebling, — говорит она, и вдруг чувствует такой ошеломляющий прилив удовлетворения при виде спокойного, спящего лица Евы, что хмурится, потому что это так неожиданно, так незнакомо. Когда она поднимает глаза, Синдзи уже там, и его глаза мягки, как весна, когда он смотрит на нее. Она тихонько встает, чтобы не потревожить спящего ребенка, потом бросается мимо него, решительно избегая его взгляда. Его голова ненадолго следует за ней, когда она уходит, но он остается на месте, наблюдая за сном Евы.***
— Синдзи, — он не отвечает, и Аска пытается снова: — Синдзи. Послушай меня. Мы больше не можем здесь оставаться. Он поднимает голову, согнувшись почти вдвое, держа Еву за руки, пока она неуклюже ковыляет вокруг. — Ты упоминала об этом вчера вечером. — Через месяц или два у нас кончится еда, и это при условии, что мы с тобой будем придерживаться графика нормирования. И я не могу вечно кормить Еву грудью. Она уже нуждается в большем разнообразии питательных веществ, чем то, что она получает. И теперь у нее есть зубы. Мы должны уйти. — Ты права, — вздыхает он. — Как обычно. Мы можем взять то, что у нас есть, и двигаться дальше. Но что, если… если кто-нибудь вернется? Как они узнают, что здесь есть кто-то еще? — Кладбище, — констатирует Аска. — Это совсем рядом с пляжем, я уверена, кто-нибудь его найдет. Мы можем оставить там записку, запечатать ее, завернуть в пластик и положить под камни, чтобы ее не унесло ветром. Но сначала мы должны решить, куда пойдем. — А что, если они не появятся там, где мы? — Аска бросает на него взгляд, который явно спрашивает, есть ли у него идея получше. К сожалению, у него нет идей получше, поэтому он продолжает. — Хорошо. Как ты думаешь, куда нам идти? — К югу от Токио-3, — говорит она. — Может быть, где-нибудь на побережье Сидзуоки. У Синдзи сохранилось приятное воспоминание из детства, где он сидит со своим сэнсэем, восхищенный виолончелистом, играющим виолончельную сюиту № 1 соль мажор Баха в большом, почти пустом концертном зале. — А как насчет Хамамацу? Или где-то рядом? — Я не против, — говорит Аска. — Но нам нужно поскорее отправляться. Нам нужно будет начать поиски пищи, как только мы туда доберемся. — Ладно, но… — Синдзи прищуривается. — Как именно мы туда доберемся? — Я, — усмехается Аска, — буду более чем рада научить тебя, как завести машину без ключа. Синдзи полагает, что ему не следует удивляться. — Ты знаешь, как это делается? — Глупыш, в Германии все знают, как завести машину. — Он не уверен, шутит ли она, но Аска продолжает: — Так вот, я видела несколько машин на той стоянке у бензоколонки, к западу отсюда. Одна из них выглядела достаточно старой. Воспользуемся ей. — Нам нужна старая машина? Будет ли она достаточно надежной? — Новые модели оснащены системой сигнализации, так что, если ты сделаешь что-то не так, она заблокирует руль, и тогда ты уже никуда не сможешь поехать. В старых автомобилях обычно можно взломать управление силой. Или там есть пружина, которую можно вскрыть. Все зависит от марки авто. — Тебя всему этому научили методом проб и ошибок? — Не спрашивай, — она смотрит на него, но мягко, наклоняясь, когда Ева, все еще держащая Синдзи за руку, дает ей веточку. — Какая хорошая палоч- ох, это жук. Ева! — Младенец хохочет. — Нам пора собираться, — говорит он. — Мы должны оставить все, что нам не нужно.***
На подготовку у них уходит почти два дня. Они оставляют после себя большую часть посуды, кастрюли, сковородки и тарелки, бочку для сбора дождевой воды, надеясь найти что-нибудь на замену в Хамамацу. Они берут с собой еду, воду, лекарства, одеяла и скоропортящиеся припасы. Они берут все, что, по их мнению, может понадобиться Еве. Синдзи отправляется в поход, чтобы выяснить, можно ли что-нибудь спасти с арбузной грядки Кадзи, но ему не посчастливилось. На обратном пути ему удается найти дикие ягоды и собрать их в дорогу. На следующий день Синдзи упаковывает вещи в их квартире, а Аска отправляется за машиной. Она возвращается через несколько часов, победоносно подъезжая к зданию, дико сигналя, чем пугает Синдзи, который роняет чашку от неожиданности, и Ева в испуге плачет. Это древняя машина, вероятно, старше, чем Аска и Синдзи, вместе взятые, но Аска утверждает, что ей не доставило хлопот заставить эту штуку работать. У машины бак полный бензина и четыре приличные шины (и запасная, Аска решила снять одну с другой машины на стоянке), но Синдзи все еще выглядит удивленным, как будто это не машина, а динозавр, который внезапно начал двигаться после тысячелетий неподвижности. На рассвете третьего дня Аска находит Синдзи сидящим в их призрачной, безукоризненно чистой кухне с ручкой и бумагой на столе перед ним. — Что мы должны сказать? — спрашивает он ее. — Я бы написала коротко, — отвечает она. — И просто. Синдзи начинает: Тому, кто это читает: Во-первых, знайте, что вы не одиноки. Вы не одни. Насколько нам известно, на момент написания этой записки на этом острове живут три человека. Мы жили здесь до вашего прихода, но мы знаем, что не выживем, если останемся в Токио-3, поэтому двинулись дальше. Было бы разумно сделать то же самое. Здесь почти не осталось ни воды, ни пищи. Мы отправились на юг, в Хамамацу на побережье, но, поскольку у нас есть ребенок, мы, вероятно, не будем в центре города. Вы можете разыскать нас, если пожелаете. Ищите признаки жизни — дым, шум, помехи. Осмелимся предположить, что компания нам и самим не помешает. Он смотрит на нее снизу вверх. — Что думаешь? Аска читает, оценивая. — Хорошо. Теперь все, что осталось сделать, это вписать в него наши имена. Синдзи кивает и продолжает писать: Может быть, мы еще увидимся там. А может, и нет. Какой бы выбор вы ни сделали, мы желаем вам удачи. от Синдзи Икари- Он делает паузу. — Как ты хочешь, чтобы я подписал вас? Аска молчит несколько долгих, мрачных мгновений. — Избавься от Лэнгли. Я буду просто Сорью, и Ева тоже. Он заканчивает письмо: от Синдзи Икари, Аски Сорью и Евы Сорью. Они перечитали письмо несколько раз, стараясь не думать о том, что оно означает. — Думаю, это все, — говорит Аска. Синдзи кивает в знак согласия, засовывает письмо в герметично закрывающийся пакет, который они отложили специально для этого, и плотно запечатывает. Письмо лежит на столе на видном месте, в одиночестве в растущем солнечном свете, и Синдзи и Аска смотрят на бумагу и ее сообщение, как на мину N2, готовую взорваться. — Я подготовлю Еву, — тихо говорит она, — если ты хочешь отнести письмо. Синдзи берет письмо и пластиковый поднос и направляется к могильным плитам, которые он воздвиг в те одинокие, мучительные месяцы, прежде чем Аска присоединилась к нему. Он опускается на колени перед надгробием Мисато, ее ожерелье все еще висит на все еще ржавом гвозде, и ставит поднос. — Может быть, когда-нибудь ты тоже вернешься, — шепчет он, прежде чем положить письмо на поднос и сложить сверху камни, как пирамиду. Он оставляет один угол пакета открытым, хотя думает, что громоздкой маленькой пирамиды перед линией крестов будет более чем достаточно, чтобы привлечь чье-то внимание. Он бросает взгляд на кладбище. Если не считать пирамиды, оно выглядит почти так же, как и тогда, когда он сделал его. Синдзи смотрит на работу своих рук и оставляет надгробия, стоящие позади него на солнце. Это прекрасный день, и он не хотел бы тратить его впустую. Он покидает кладбище, LCL светится янтарным светом — он оставляет все это позади и не оглядывается. Когда он возвращается, Аска заводит машину и сажает Еву на колени. Когда он садится на пассажирское сиденье, Аска протягивает ему ребенка, и он застегивает ремень безопасности. Аска опустила окна, и затхлый запах сигаретного дыма слаб под нервирующим запахом травы и крови, смешанных вместе, но солнце теплое, и Синдзи и Аска думают, что они почти могут игнорировать запах, реликт ушедшего времени. Синдзи кивает ей. Аска делает глубокий вдох, и машина трогается с места.
