Глава 2
29 октября 2021 г., 12:54
Хамамацу возвышается перед ними, берег изгибается влево. В серых лицах небоскребов ощущается странное отсутствие энергии, вялое спокойствие, которое пугает Синдзи. Пока Аска едет по городу, огибая автомобили и обломки, нависающие над ними здания постепенно начинают казаться удушающими, а не успокаивающими. Металлический звон нарушает тишину.
— Черт, — бормочет Аска. — Держу пари, это был колпак от колеса. Я не могу поверить, как сильно эта N2 мина все испортила. Тупые идиоты. — Она подъезжает к кажущемуся непримечательным зданию. — Держи машину на ходу. Я скоро вернусь.
Синдзи читает вывеску: «Домашний центр Супер Вива». Но им ничего не нужно. Они решили оставить большую часть того, чем пользовались. Аска подходит к некогда автоматической двери и пытается открыть ее, но та останавливается на полпути. Оглядевшись, Аска замечает поблизости тележку и швыряет ее в стекло. Осторожно переступая через осколки, она исчезает в глубине магазина.
— Ну, твоя мама очень изобретательна, — говорит он Еве, которая спит у него на груди. — Я не знаю, что она делает, но она ничему не позволит остановить себя. Никогда.
Он дремлет вместе с Евой, а Аска занимается… чем бы она не занималась в магазине. Когда слышатся звон и хруст колес по стеклу, он поднимает глаза и видит Аску с тележкой, нагруженной множеством мешков с землей и несколькими большими горшками. Синдзи удивленно моргает.
— Что все это значит? — спрашивает он ее. — Я думал, мы оставили все, что нам не нужно.
— Спонтанная идея, — отвечает она. — И нам это действительно нужно. Посмотри в верхний горшок.
Синдзи делает, как сказано, и видит несколько пакетов с разными семенами. Помидоры, баклажаны, лук…
— Это и впрямь отличная идея, Аска, — шепчет он, окончательно признавая, что гордится ею.
— Если у нас получится вырастить в горшках, то, может быть, мы сможем попробовать пересадить саженцы в землю. Я старалась охватить как можно больше питательных грунтов, но их выбор был ограничен. Я фактически забрала все.
«Ограниченность все же лучше, чем ничего», — почти произносит он. Но он не удивлен, что из них двоих именно Аска думает так далеко наперед. Синдзи помогает ей погрузить все на заднее сиденье уже переполненной машины, а затем они продолжают свой путь… пока Аска не останавливается у другого магазина.
Синдзи говорит ей, что у них нет места, и Аска говорит Синдзи довериться ей. Она разбивает стекло в двери и исчезает, но на этот раз возвращается гораздо быстрее, держа в руках две полные сумки. Она кладет их к его ногам, снова садится за руль, и они продолжают свой путь через город к предместьям.
Они продвинулись не так далеко, как им бы хотелось, но Ева начинает плакать, и Аска предлагает переночевать где-нибудь, поэтому они останавливаются возле незнакомого дома и заходят внутрь. Они используют хозяйскую посуду, чтобы приготовить овощи и суп мисо из порошка, одно из немногих японских блюд, которые Аске действительно нравятся, и садятся на пол. Они едят, затем ухаживают за Евой, и, поскольку в доме нет колыбели, Аска кормит ее, меняет ей подгузник, а затем пеленает, чтобы убедиться, что она не сможет попасть в какую-либо неприятность.
— Надеюсь, она не будет возражать. — Еву не пеленали с тех пор, как она начала ходить. — Или ворочаться ночью.
Они оставляют Еву спеленутой, завернутой в одеяло, посреди комнаты. Они разворачивают татами, которые находит Синдзи, и соскальзывают под одеяла, которые захватили из места, которое они (в основном Аска) отказываются называть домом.
Синдзи устраивается так, чтобы не спускать глаз с Евы, которая продолжает спать на том самом месте, где ее оставила Аска. Аска уже глубоко дышит, и мысль о том, как она, должно быть, устала, занимает у Синдзи едва ли секунду, прежде чем он сам засыпает.
Ева будит их на рассвете следующего дня, и именно Синдзи вылезает из-под одеяла и проверяет ее. Увидев его, она бормочет: «Баба», — и он не перестает улыбаться, пока снимает с нее пеленки. Освободившись, она радостно дрыгает ногами.
— Otou, — говорит Синдзи, указывая на себя. — Папа.
— По-немецки это vater, — ворчит Аска, садясь и убирая волосы с глаз. — Как Дарт Вейдер.
— Фатер, — повторяет Синдзи, снова указывая на себя. Ева безучастно смотрит на него и протягивает руки к Аске.
— Хорошо, mutter здесь, — говорит она. — Давай посмотрим, смогу ли я засунуть этот батат тебе в глотку.
К счастью для них, Ева не слишком спорит по поводу выбора завтрака.
Аска упаковывает одеяла и убирает татами, пока Синдзи моет посуду в раковине водой, оставшейся в трубах, а Ева сидит и внимательно наблюдает. Аска меняет ее подгузник еще раз, прежде чем отправиться в путь, бросив его в сумку, которую Синдзи, к счастью, не забыл приготовить как раз на такой случай. И она, и Синдзи прошлой ночью спали в одежде, прибрежный воздух напоен влагой, и Аска с нетерпением ждет возможности снова искупаться.
Перед тем, как уйти, Аска устраивает набег на кухню, и Синдзи хмурится.
— А если они вернутся?
— Тогда они могут украсть у кого-нибудь еще, — говорит она, беря пакет с сырым рисом и кладя его в машину. — Если мы будем придерживаться графика, этого нам хватит минимум на неделю. И я не слышала, чтобы ты жаловался, когда я угоняла эту машину. И забирала семена. И, в принципе, все остальное.
Верно. Они должны жить, и у них в самом деле нет других вариантов: насколько они знают, они все еще единственные, кто вернулся. Аска, похоже, относится к мародерству и воровству гораздо спокойней него, так что он решает просто оставить это на ее усмотрение.
Аска снова запускает двигатель, и они останавливаются на заправке на границе города и пригорода. Она выкачивает бензин из другой брошенной машины на призрачной стоянке, в то время как Синдзи, заметив сумки у своих ног, роется в них. Есть, по крайней мере, две иллюстрированные книги о съедобных растениях и грибах. Пыльный экземпляр издания Японского орнитологического общества «Перечень различных птиц, седьмая ред.» Есть копия «Руководства по садоводству для новичков» и «Руководства по разведению растений для новичков». Еще одна книга о каком-то «бушкрафте». Подборка книжек с картинками, затем детские книги, которые легко читать. А на самом дне (так что Аска, вероятно, взяла их первыми) лежали книги о детстве и воспитании детей, одна, в частности, о приучении к туалету.
— Мне придется прочитать эту. Я немного боюсь этого, — говорит она через открытое окно, выводя его из задумчивости, — но я бы предпочла быть готовой. Хотя мы не знаем, работает ли еще система очистки воды. У нас еще должна быть пара дождевых бочек, на всякий случай.
Она снова садится в машину и увозит их подальше от города. Они уже далеко въехали в пригород, и Синдзи смотрит, как мимо проплывают дома, не интересуясь ни одним из них. Ева ерзает у него на коленях, держа плюшевого кролика.
— Как мы узнаем, где остановиться?
— Не знаю, — говорит она. — Я думаю, мы поймем, когда увидим. — Они едут еще полчаса, когда Аска внезапно нажимает на тормоз, отбрасывая его, прижавшего Еву к груди, навстречу приборной панели. — Кажется, я вижу.
Он определенно не японский — он напоминает Аске дома, которые она видела на окраине Берлина, дома Рейнланда во французском Страсбурге, и вдруг ее накрывает странной тоской по дому. Она поворачивается к Синдзи с нетерпеливым выражением на лице.
— Давай посмотрим, — говорит он, и Аска ломает замок на входной двери. Войдя, они понимают, что фасад здания был обманчив: дом намного больше, чем кажется с дороги. Внутри плавно изгибающаяся лестница, неяркие желто-белые стены, черно-белая плитка на полу. Это красивый дом, стиль которого Синдзи решительно незнаком, и он почти хочет уйти, чувствуя себя не в своей тарелке.
Но единственная причина, по которой они вообще здесь, — это то, что он хорошо провел время в Хамамацу, однажды, целую жизнь назад. Может быть, он все еще преследует это чувство, хотя мир вокруг них рушится, и, может быть, именно это привело его сюда. Пусть Аска получит свой немецкий дом. Пусть она получит свое счастье там, где сможет.
— О, слава богу, у них есть настоящие кровати, — говорит Аска, радостно подпрыгивая на одной. Ева неуверенно ковыляет ей навстречу и требует присоединиться к матери властным «Наверх!»; Аска поднимает Еву и кладет ее на кровать, и девочка визжит, когда Аска специально подпрыгивает на матрасе, и Ева со смехом падает.
— Должно быть, здесь жили богатые люди, — говорит Синдзи. Обстановка в доме хорошая, старая, но все еще крепкая — именно такой западные люди делают свою мебель, чтобы она служила им веками.
— Это очевидно. Здесь слишком много деталей для любой из старых строительных компаний. Этот дом был построен на заказ. Иностранцы, держу пари. Богатые иностранцы, как ты и говорил, — Аска оглядывает комнату. — Они хорошо поработали. Даже состарили, чтобы он выглядел как дома, по образцу которых построен. Интересно, сколько ему лет?
— Ты скучаешь по Германии? — спрашивает Синдзи, и Аска тяжело кивает.
— Я выросла там. Провела там большую часть жизни. Я скучаю по Рейнланду, я скучаю по Берлину, я скучаю по возможности сесть на поезд или самолет и через несколько часов оказаться в совершенно новом месте. Это то, что можно сказать о Европе, несмотря ни на что.
Он никогда особо не задумывался об этом — рассматривал, но никогда не вертел в руках и не исследовал — каким большим потрясением для Аски должен был быть приезд в Японию. Он понимает, что часть поведения Аски до Удара (кое-что, но не все) была следствием того, что ей трудно было приспособиться к новому месту, новой культуре, новым людям. Людям вроде него.
— Хотел бы я посмотреть на это когда-нибудь.
Она кивает, и задумчивость смягчает ее обычную хмурость.
— Посмотрим, что получится, — наконец говорит она и встает, оставив Еву в замешательстве смотреть ей вслед.
***
Синдзи осматривает кухню, а Аска выходит на улицу, чтобы проверить различные счетчики. Она возвращается и говорит, что не может гарантировать, что что-то еще работает, и что воду, даже из-под крана, нужно будет вскипятить, прежде чем пить. — Отопление? — спрашивает он, не то чтобы им это действительно нужно, и она качает головой. — Нам повезло, что N2 мина не разрушила газопровод. Или сам дом. Кое-где не хватает черепицы, но это худшее из того, что я обнаружила. — Электричество? — Вот тут нам может — может — повезти. У них есть солнечные батареи. Если я пойму, как работает их система, я смогу перенаправить ее, если потребуется, были бы целы панели. Проблема в том, что их, скорее всего, не хватит на питание всего дома. — Если они смогут запитать кухню и освещение, остальное меня не волнует. — Возможно. Мне нужно внимательно все осмотреть, но это будет уже завтра. — Она садится за стол. — Энергетика — не моя специальность, но, может быть, у меня получится. Синдзи открывает еще один шкаф. — У них нет рисоварки, — говорит он, и Аска стонет. — Ну, мы все равно не сможем ею воспользоваться, — говорит она, и ему приходится признать ее правоту. — Есть что-нибудь хорошее? — Многое придется выбросить, но есть и не скоропортящиеся продукты. Мука есть, но дрожжей нет. — Тогда лепешки, — говорит она. — Все лучше, чем без хлеба. Синдзи бросает взгляд на внутренний дворик, где — к счастью для них — уже есть очаг. Поскольку готовить придется по старинке — на костре и в котелке, — этот очаг сэкономит ему немало времени. Он находит мешок с угольными брикетами и проволокой в садовом сарае возле полосы деревьев и тащит туда, где ему это нужно. За цепочкой деревьев поднимается чистый холм. Он выносит горшок наружу, туда, где Аска сооружает треногу над ямой, и прикрепляет проволоку к ручкам. Он наполняет его водой и ждет, пока она закончит, вешает кастрюлю на огонь и ждет, пока вода закипит. После этого он наливает ее во вторую кастрюлю, кладет рис в первую, а затем наливает сверху кипяченую воду. Сырые овощи и рис — это скудная еда, опять же, но это еда. Аска и Синдзи жадно едят, а Ева наблюдает. — Мы должны сделать компостную кучу, — говорит Аска, когда они заканчивают. От их еды ничего не осталось, так что вопрос несколько спорный, но не все части каждого растения съедобны, и она думает о будущем. — Я уверена, что в одной из книг есть что-то об этом. Ева издает низкий, пронзительный звук, который Синдзи и Аска должны распознать: голод. Аска покорно вздыхает и снимает рубашку. — Я могу поработать над приготовлением еды для нее, — говорит Синдзи, убирая посуду. — Думаю, она справится с рисом. — Ай! Да, я тоже так думаю. Перестань кусать меня, Ева. — Аска ставит девочку на землю и снова надевает рубашку. — Держу пари, про прикорм тоже написано в одной из этих книг. Аска бросает взгляд на Еву, затем хватает ближайшую тряпку и вытирает уголок рта маленькой девочки. Ева ворчит и отстраняется. Аска скрипит зубами. — Знаешь что? Тебе все равно нужно принять ванну. Синдзи уверен, что Аска не хотела, чтобы ее слова звучали угрожающе, но, с другой стороны, она никогда не была особенно осторожна с тем, как выглядит. — Я подогрею немного воды. — Разогрей и для нас, — кричит она ему вслед. — Раз уж ты и так уже этим занимаешься.***
Он ждет внизу, пока Аска купает Еву, слыша много брызг и яростный немецкий с этажа над его головой. В конце концов Аска, вся мокрая, спускается вниз с чистой Евой. — Вот, — рычит она, толкая Еву в его объятия, а сама быстро поворачивается и идет обратно наверх, не сказав больше ни слова. Он смотрит на девочку и поднимает брови. По-видимому, он выглядит не так неодобрительно, как ему бы хотелось, потому что Ева хихикает и показывает на его лицо, ее несколько зубов ломают ее улыбку без десен. — Ну, я пытался, — шепчет он, а потом сажает ее к себе на колени. — Ты должна быть полегче со своей матерью. Это было тяжело для нее, для всех нас. Так что… расслабься, ладно? В ответ Ева зевает и устраивается у него на груди, крепко держась за рубашку маленьким кулачком. Синдзи вздыхает и садится, думая обо всем, что они с Аской должны сделать завтра. Аска долго сидит в ванной. Синдзи не может винить ее, так как она сама справилась с купанием Евы, поэтому он не жалуется — ей, вероятно, нужно время для себя. Вода, вероятно, будет прохладной, если не совсем холодной к тому времени, когда она вернется, но он не против. Когда она возвращается вниз, ее волосы обернуты полотенцем как тюрбаном, она берет Еву у Синдзи и сажает дочь на бедро. — Тебе давно пора спать, — говорит она, когда Ева начинает хныкать. — Нет, Ева. Пора спать. Ее голос низкий и резкий, явно раздраженный, и ее тона достаточно, чтобы Ева передумала жаловаться. Аска и Ева находят комнату, которая, видимо, была когда-то детской. Аска снимает простыни с кровати, так как они не стирались бог знает сколько времени, берет подушку и одеяло, которые они принесли с собой, и укутывает ими ребенка. Аска задается вопросом, должна ли Ева, в десять месяцев, все еще быть в колыбели, но так как они не нашли ее, нет никакого смысла размышлять об этом. Она гладит Еву по голове, желает ей спокойной ночи (по-немецки, конечно) и мягко закрывает дверь. Она спускается вниз, в голове все еще слишком шумно, чтобы уснуть. Она видит машину через открытое окно и одеяла, которые все еще остаются в ней, поэтому она надевает туфли и заносит их внутрь, зная, что Синдзи, вероятно, осознает свою оплошность в любую секунду. Конечно же, она почти сталкивается с ним, когда, наконец, находит дверь в комнату, в которой он находится. — Спасибо, — смущенно бормочет он, когда она прижимает их к его груди. — Я вроде как забыл. — Ясно. — Она наблюдает за ним, понимая, что он наблюдает за ней, изучая ее: рубашка, едва задевающая бедра, старые шорты, в которых она спит, ее обнаженные ноги. И она, и Синдзи худые, как от рациона, так и от генетики, и от беготни за Евой. Аска, возможно, стала еще меньше, тоньше и хрупче, чем была до Третьего Удара. — С-спокойной ночи, — заикается Синдзи, кладя подушку и одеяло на кровать и сворачиваясь калачиком, Аска осталась стоять со своим собственным в руке. — Спокойной ночи, — раздраженно шепчет она, забираясь на кровать рядом с ним и поворачиваясь на бок, подальше от его покрасневшего лица. Однако это длится недолго; через некоторое время Синдзи перекатывается на другой бок и обнимает ее. Аска позволяет ему притянуть себя ближе, позволяет себе заснуть, чувствуя, как его грудь сжимается и расширяется. Она никогда бы не призналась, но это приятно.***
Они живут. Это трудно, труднее, чем почти все, что они когда-либо пытались сделать, но они все еще живы. Однажды Аска просыпается и видит, что Синдзи уже на кухне, его покрытые солью пальцы делают онигири, больше, чем он обычно готовил на завтрак. — По какому случаю? — она зевает, входя в комнату. Синдзи лучится. — Сегодня день рождения Евы. Я решил, что мы должны отпраздновать хотя бы немного. К его удивлению, Аска плюхается в кресло и обхватывает голову руками. — Черт, — бормочет она. — Я совсем забыла. Мой собственный ребенок. — Она вздыхает. — К счастью, она еще не встала. — Слишком много чего произошло. В этом нет ничего удивительного. Ты просто пытаешься сохранить нас всех живыми, что-то ускользнет из головы. Аска — та, кто разбирается в больших вещах, в долгосрочных вещах — власть, еда, все самое необходимое; он же живет изо дня в день. Ему снятся кошмары о том, что могло бы случиться, если бы он остался один заботиться о Еве; обычно они заканчиваются изображением скелета ребенка, наполовину погруженного в воду, приливом янтарного моря, мягко омывающего его, птичьими криками, эхом отдающимися на заднем плане. Она фыркает. — Ты просто не представляешь, как я была бы зла, если бы кто-то забыл о моем дне рождения. Синдзи думает, что у него есть идея, но ничего не говорит. — Все в порядке, Аска, правда. Ей всего год, и она не знает, что это такое. Аска смотрит на солнце. — Наверное, пора ее будить. Ты готовишь. Я ее одену. Она исчезает и через некоторое время возвращается, ставя Еву на пол, чтобы девочка могла ходить по полу — Ева еще не научилась обращаться с лестницами. — С днем рождения, — говорит Синдзи, расставляя онигири. — Сегодня тебе исполнился год, Ева! Каково это? Она булькает, улыбается и произносит их имена, хлопая в ладоши. Синдзи сделал крошечные онигири, почти комично маленькие, для Евы, чтобы она могла поднять их большим и указательным пальцами, достаточно маленькие, чтобы она не подавилась ими. — Alles Gute zum Geburtstag, mädchen, — повторяет Аска, прежде чем откусить кусочек онигири взрослого размера. Они едят вместе, Ева неуклюже и с энтузиазмом, Синдзи пытается не улыбаться, глядя на беспорядок, устроенный Евой, а Аска с любопытством наблюдает за всем этим.***
В следующем месяце приходит очередь Синдзи просыпаться и с любопытством заходить на кухню, только чтобы обнаружить там кого-то еще. — Что ты делаешь? — спрашивает он, когда Аска, выглядя несколько растерянной, солит пальцы и нерешительно делает онигири. — Сегодня твой день рождения, не так ли? — отвечает она. — Я сказала себе, что не забуду еще одного, неважно чьего. Онигири сделаны неуклюже, но даже он может признать тот факт, что Аска старается изо всех сил, старается изо всех сил каждый божий день. Синдзи улыбается и садится.***
Идут месяцы. Проходит день рождения Аски, проходит Новый год и они (каким-то образом) все еще живы. Он находит Аску в саду, с одной из ее книг по садоводству, с любопытством разглядывающей ряды овощей. — Все эти заросли, и единственное, что они хотят съесть, это мои помидоры? Нет. Неприемлемо. — Она вздыхает, затем выпрямляется, бормоча себе под нос: — По крайней мере, кофейная гуща отпугнула слизняков. — С растениями все в порядке? — Могло бы быть и лучше, но это не наша вина. Нам нужно больше дождя. И меньше жуков. — Аска вытирает лоб. — Это была хорошая идея: держать по одному из каждого растения внутри. По крайней мере, у нас есть на что опереться, если что-то снаружи умрет. — Это была твоя идея, Аска, — говорит он, и она отвешивает ему преувеличенно насмешливый поклон. Внезапно он замечает, как она загорела, как худощава, как волосы оттеняют ее глаза, пятно грязи у нее на носу. Теперь у нее появились веснушки от долгого пребывания на солнце. Ей идет. — На что ты смотришь? — Н-ни на что, — заикается он, и Аска поднимает брови, словно не верит ему. — Конечно, как скажешь, Третий, — хихикая, говорит она, возвращаясь к своим растениям. — Мы купаемся сегодня, да? — Да, думаю, что да. Ему нужно подогреть воду, но он знает, что Аска ждет этого с нетерпением. Оставаться чистым оказалось сложнее, чем кто-либо ожидал, потому что Еве нужно мыться чаще, чем ему и Аске. «Чаще» обычно означает примерно каждые три-пять дней, плюс-минус, но их водоснабжение становится низким, и уже Аска говорит о том, чтобы выехать, чтобы найти предварительно бутилированную воду. В настоящее время двое взрослых моются примерно каждые две-две с половиной недели. Он бросает взгляд на Еву, сидящую во внутреннем дворике и играющую со своим кроликом. Она никогда не узнает мир, который знала ее мать. Она может никогда не узнать водопровод, компьютеры или воду по требованию. Все, даже самые простые, базовые, необходимые вещи, будут вызовом. Иногда он не может не задаться вопросом, даже если это лицемерно: зачем приводить ребенка в мир, где выживание столь непредсказуемо? — Слава богу. Жду с нетерпением. Дай мне знать, когда все будет готово, хорошо? — говорит она, направляясь к деревьям. — Хорошо, — говорит он ей вслед. — Вероятно, около заката. Аска показывает ему большой палец, берет винтовку из сарая и исчезает в лесу.***
Когда наступает закат, он зовет Аску на улицу, а затем готовит Еву к ванне. Ева, как известно, неистовствует во время купания, поэтому он надеется, что теплая вода поможет успокоить ее, и они смогут уложить ее на ночь без особой суеты. Они купают ее по очереди, и так как Аска сделала это в прошлый раз, теперь его черед купать Еву. К счастью для него, Ева сегодня устала и позволяет ему вымыть себя без особых хлопот. Он одевает ее в пижаму и желает ей спокойной ночи, говорит, что уже слишком поздно для рассказа, и говорит, что mutter придет пожелать ей спокойной ночи, как только она тоже искупается. Аска уже купается, когда он возвращается, но дверь приоткрыта, так что он все равно врывается. — Прости, прости! — Все в порядке, — говорит она, закрывая глаза. — Я почти закончила. С таким же успехом ты можешь начать. — Когда он недоверчиво смотрит на нее, она вздыхает. — Правда, все в порядке. Ты можешь сделать это, пока вода еще теплая. Он нерешительно раздевается, удивляясь, почему он так стесняется именно сейчас. Аска, с другой стороны, наблюдала, как Синдзи наблюдает, как из нее выходит человек, поэтому она считает, что им больше нечего стесняться. — Спасибо, — неуверенно говорит Синдзи. Аска заворачивается в ближайшее полотенце и открывает дверь. — Все твое, — зевает она. Синдзи сосредоточился на уборке, но Аска наблюдала за ним краем глаза, заметив легкий румянец на его щеках. Приятно сознавать, что не все изменилось. Синдзи не торопится, находит утешение в тепле воды, думая о том, как Аска едва отреагировала на его вторжение. Она била его и за меньшее раньше, до того, как случилась Комплементация — он думает, что у нее не было другого выбора, кроме как смягчиться. Каждая йота энергии, которую они имеют в себе, посвящена тому, чтобы сохранить себя и Еву живыми. Ни у кого из них нет ни времени, ни сил, чтобы быть неврастеником. Теперь, когда мир таков, каков он есть, жить достаточно тяжело. Сначала он проверяет Еву, удовлетворенный тем, что она крепко спит. Когда он входит в их с Аской комнату, его глазам требуется секунда, чтобы привыкнуть к темноте, но он видит, что Аска не спит, а сидит, ожидая его. На ней нет ничего, кроме футболки и нижнего белья, и ее ноги соприкасаются друг с другом так, что он почти смущается. Он встречается с ней взглядом, длящимся целую вечность, ища что-то безымянное, но тем не менее узнаваемое в ее глазах. Не осознавая, что делает, он ползет по кровати на четвереньках, и Аска отступает, когда он подходит к ней, скользя от его продвижения. В конце концов, она не может двигаться дальше, и Аска ждет, напрягая мышцы, как кролик, пойманный взглядом ястреба. Синдзи чего-то ждет, чувствуя себя вынужденным продлить ожидание, не желая слышать ничего, кроме их нервного дыхания в ночи. Они идут по краю обрыва. Они наконец падают, когда Синдзи, обуянный мужеством, о наличии которого он и не подозревал, наклоняется вперед и целует ее, и в тот момент, когда он это делает, он закрывает глаза и становится частью темноты.***
Лунный свет просачивается сквозь жалюзи, огибая его тело подобно тигру. Если бы он подумал об этом, то почти почувствовал бы, как свет падает на него, но в данный момент мир — это не что иное, как жар и ощущение рук Аски на его спине и соленый вкус пота, который он слизывает с линии ее волос. Это долгая ночь, и она проходит медленно. Кажется, прошла вечность, прежде чем Аска сдалась, потом он, и они оба рухнули бок о бок во мраке. Аска слепо прижимается головой к его шее и плечу, он обнимает ее, и они оба засыпают прежде, чем осознают это. Впервые за целую жизнь ни один из них не видит снов.***
Аска просыпается с рассветом. Она потягивается, ноги и другие части тела болят, и она ложится обратно, чтобы попытаться еще немного поспать. Но случайно толкает Синдзи, и он тоже потягивается, зевает, затем переворачивается на бок, чтобы посмотреть на нее. — Доброе утро, — говорит он. — Доброе утро, — шепчет она в ответ. Что еще можно сказать? Они молчат, позволяя напряжению расти, пока Синдзи не разрушает его своим талантом задавать неудобные вопросы. — Это ведь не было… плохо? — спрашивает он, и Аска не может удержаться: она фыркает. — Честно говоря, это лучшее, что у меня когда-либо было, — говорит она, не в силах сдержать смешок, но, увидев его удрученное лицо, становится серьезной. — Я не думаю. Мне не с чем сравнивать, но я не думаю, что это было плохо. Синдзи выглядит ободренным ее словами, расслабившись на подушке, он наблюдает за ней с чем-то нечитаемым в глазах. В этом взгляде таится нежность, но Аска не может — или не хочет — различить, что это такое, поэтому она бросает ему вызов. — Почему ты так на меня смотришь? — Хм? — Ты выглядишь таким сентиментальным. В чем дело? — Просто задумался, — отвечает он. — Я думал о том дне, когда встретил тебя, о том, что подумал, когда впервые увидел. — О, — что ж… теперь это немного интереснее. — А ты что думал? В любое другое время этот вопрос превратился бы в минное поле. Но Синдзи полон гормонов экстаза, и ленивый восход солнца сладкий, нежно-розовый и золотой забивает ему голову, поэтому он говорит ей прямо. — Я думал, что ты самая красивая девушка, которую я когда-либо видел, — отвечает он, не заботясь о том, каким влюбленным он, должно быть, выглядит. — Даже несмотря на то, что ты была… э-э-э… — Даже если я была какой? — Гм… бурной? — предлагает он. Видимо, Аска находит его дипломатичный ответ забавным, потому что она фыркает, но не спорит и не возражает. Он перекатывается на спину. — Что ты думаешь обо мне? — Разве я не говорила тебе, что именно я о тебе думаю? — Не может быть, чтобы это было все. — Ладно… Короче, — она отвечает прямолинейно: — Почти красивее меня. Простофиля, слабовольный, трус. Но добрый, наверное. Я не привыкла, чтобы люди были добрыми, — в природе Аски сначала нападать, а потом задавать вопросы (или извиняться). На следующий день после того, как она встретила его, ей приснился опоссум, притворяющийся мертвым посреди автобана, в ожидании, пока проедут машины, прежде чем неуклюже перебраться на другую сторону. — Может быть, поэтому я тебя и ненавидела. Он намеренно пропускает ее откровенность мимо ушей, ради нее. — Теперь я выше тебя. Мы оба выросли, Аска. — Угу, — соглашается она. — Теперь у тебя волосы длиннее. — Когда Синдзи хмурится и толкает ее пальцами, она берет его за запястье. — Я не говорю, что это плохо. Тебе идет. Он улыбается. Пока они лежат в постели, солнце восходит дальше. Это невозможно остановить.***
С этого момента это становится полурегулярным. У них не всегда есть силы или время для секса, но, тем не менее, когда они это делают, они оба наслаждаются этим. Однажды Синдзи с Евой на заднем дворе, а Аска внутри возится с выключателем. Он вытряхивает пепел из очага, когда смотрит вверх, мимо деревьев на холм, на поле, и поражается тому, что видит. Перед ним на холме стоит Реджи Кадзи. Теперь он полностью бородат, щетина исчезла вместе с прочими следами цивилизованности, и хотя Кадзи был одним из самых наблюдательных людей, которых Синдзи когда-либо встречал, как ни странно, сейчас он, кажется, не замечает людей внизу. Он медленно оглядывается, затем его взгляд останавливается на Синдзи и Еве, полускрытых низкой стеной патио, и он расплывается в одной из самых больших улыбок, которые Синдзи когда-либо видел у него. — Это ведь ты, Икари? — кричит Кадзи, сбегая вниз по склону так ловко и осторожно, как только может. Синдзи ждет, пока Кадзи проберется сквозь деревья и, хотя он выходит из чащи немного не в центре, Синдзи почти никогда в жизни не был так рад кого-либо видеть. Кадзи заключает его в объятия, как только они встречаются лицом к лицу. — Да, это я. Не могу поверить, что это вы! Как долго вы нас искали? — Повернув голову обратно к дому, он кричит: — Эй, Аска! Иди сюда! Ты не поверишь! — Я искал вас двоих уже несколько месяцев. Боже, время… Ну, мы можем обсудить это позже. Как дела? А как Аска? — Он делает глубокий вдох. — Хорошо. По порядку. Во-первых, я получил твое письмо. Я оставил его там на случай, если кто-нибудь еще появится. Вы могли бы немного конкретнее указать, куда вы направляетесь. Во-вторых, кто такая Ева Сорью? Разумеется, Аска выбирает именно этот момент, чтобы выйти во внутренний дворик, Ева бежит к матери так быстро, как только могут ее маленькие ножки. Аска наклоняется и на ходу сажает Еву себе на бедро, слушая быстрый лепет Евы, она замечает Синдзи и Кадзи и ее лицо становится совершенно белым. — Ты вернулся, — резко говорит она. Кадзи выглядит таким же потрясенным. — Да, вернулся. Аска… чей это ребенок? Он смотрит на Аску, обеспокоенный и удивленный, а затем на Еву, которая утыкается лицом в плечо матери, когда взгляд Кадзи падает на нее. — Мой, — говорит она наконец, и Кадзи крепче сжимает губы. — Кадзи, познакомься с Евой. Ева, это Кадзи. Скажи «привет», Ева. — Но Ева только качает головой и крепче сжимает рубашку Аски. Опустив Еву, Аска вздыхает, когда малышка цепляется за ее ногу. — Прости. Ты — первый человек, которого она встретила, помимо нас двоих. По крайней мере, она не разревелась. Взгляд Кадзи перемещается между Аской и Синдзи, ища подтверждения, которого он не получит. — Итак… позвольте мне прояснить это… вы двое… — Нет, — огрызается Аска. — Все совсем не так. — А на что это похоже? Расскажи мне, что случилось, Аска. — Ты действительно думаешь, что можешь появиться здесь и начать командовать мной? — требует она, наклоняясь вперед, как лев, готовящийся к прыжку. — Ты здесь больше не главный, Кадзи, и никто другой. И я ничего не должна тебе объяснять. Аска отчитывает Кадзи: этого Синдзи не ожидал увидеть и через тысячу лет, будь проклят апокалипсис. Кадзи поднимает руки. — Прости. Я не хотел, чтобы это прозвучало осуждающе. Я просто… Я беспокоюсь, понимаешь? Я просто хочу знать, что произошло. — Да, я тоже, — говорит Аска, и глаза Кадзи расширяются. — Что ты имеешь в виду? — Я имею в виду, что не знаю, как это случилось, — говорит она. — Я не знаю. Все, что я знаю — что вернувшись, я была… Кадзи кивает: — Так… ее отец… — По-моему, у нее его нет, — говорит Аска после долгой паузы. — Во всяком случае, биологического Кадзи говорит «А» и «Понятно», но потом замолкает. Он тоже смотрит на Еву, на ее голубые глаза и темные волосы, заплетенные в косички, на упрямый выпуклый подбородок, так похожий на мамин. — Сколько ей лет? — Почти два, — шепчет Аска и почти бессознательно проводит рукой по волосам Евы. Синдзи задается вопросом, понимает ли она вообще, что делает. Кадзи улыбается. — Она похожа на тебя, — говорит он, наклоняясь, чтобы протянуть Еве руку, и она медленно, нерешительно берет ее.***
Синдзи готовит ингредиенты для ужина на кухне, в то время как Ева рисует за столом. Нарезая лук, который вырастила Аска, он краем глаза бросает взгляд на картинку Евы. — Что ты рисуешь? — спрашивает он Еву, которая берет другой карандаш (темно-синий, затем зеленый) и продолжает рисовать. — Ангела, — говорит она. В доме есть несколько детских книжек с изображениями ангелов — в основном светловолосых, одетых в белое, андрогинных и золотистых. Может быть, Аска читала ей одну. — А, — говорит он. — Как это будет по-немецки? По правде говоря, он плохо владеет немецким, но это слово отлично ему известно. — Engel, — повторяет Ева, не отрываясь от рисованья. — А по-японски? — Мир замирает, когда одновременно Синдзи произносит «tenshi», а Ева — «shito». Он улыбается, не позволяя просочиться уколу страха, и говорит: — Думаю, ты имеешь в виду «tenshi», Ева. Вот как звучит слово «ангел» по-японски. — Нет, папа. Shito. — Подняв картинку, она говорит: — Видишь? Shito. — Ангел. Детское видение Сахиила смотрит на него с листа. Это не может быть ничем иным — красный двигатель S2 в груди, квадратные плечи, клювоподобная маска… Или это всегда было лицо? В первую очередь его беспокоят проносящиеся в голове вопросы. Его беспокоит то, как хорошо она рисует. Если отбросить очевидное, — какого черта? — то ее рисунок необычайно детальный и реалистичный, особенно для девочки, которой только исполнилось два года. Он по-прежнему плоский, двумерный, несовершенный, но это гораздо больше, чем просто случайные каракули. Это целенаправленный акт воли Евы создать именно это. Он садится за стол рядом с ней. — Эй, малыш. Могу я спросить, что это? — Ангел, папа. Мы так и сказали. — Да, я знаю, но где ты его видела? — откуда ты знаешь, что — кто — это такое? — Внутри. Я вижу их внутри. — Их? Ты видела не только этого? Ева кивает. — Их было много. Но только по одному за раз. — А внутри? Что ты имеешь в виду? — Когда я в постели, я вижу их. — Значит, ты видишь их во сне? Но Ева никогда не видела Ангела во плоти. Как же так… Синдзи вспоминает пляж, слезы Аски, когда она рассказывает ему о беременности под кровавой луной, тошноту, которая терзала ее месяцами. Это порождает целый ворох новых вопросов по поводу тайны зачатия Евы. Теперь он уже не так уверен в ней, как раньше. Но Ева с любопытством смотрит на него. — Сон? — Как картинки, когда спишь. Картинки, которые приходят, когда ты ложишься спать. Это сон. Ева кивает сама себе. — Сон, — повторяет она. Синдзи пододвигает ее рисунок к себе. — Послушай, малыш. Это действительно хороший рисунок, но я думаю, что он напугает твою маму, а она очень много работала, так что как насчет того, чтобы оставить это между нами? Это будет наш маленький секрет. Только ты и я будем знать об этом. Ева сияет. — Ладно! — И, помолчав немного, добавляет: — Секрет? — Секрет — это то, что ты никому не рассказываешь. Поскольку это наш секрет, ты не говоришь маме и я не говорю маме. — Ева кивает, стараясь подражать его торжественности. — Как насчет того, чтобы пойти и найти дядю Кадзи прямо сейчас? Ева выскакивает из-за стола и выбегает на улицу, в то время как Синдзи прячет Сахиила под стиральной машиной в прачечной, где, он уверен, Аска никогда его не найдет. Аска больше всего на свете ненавидит стирку. Он не может объяснить, почему, откуда Ева знает об Ангелах. Не может объяснить, как ей удалось так точно нарисовать Сахиила. Не может объяснить, почему большую часть времени она выглядит как обычный ребенок, но периодически в ее взгляде появляется что-то неземное и хищное. Не может объяснить, почему она бегает, как любой другой гиперактивный малыш, но потом меняется, становится степенной, неподвижной, как пруд в разгар лета. Почему Ева, кажется, ждет чего-то, прислушивается к чему-то, чего ни он, ни Аска не могут услышать. Она же маленькая девочка. Она его маленькая девочка, и он любит ее всем сердцем. Но это не значит, что он понимает ее, и это, конечно, не значит, что иногда, вопреки себе, она вызывает в нем больше, чем чуточку страха.***
Они находят Кадзи комнату в доме и, стоит ему устроиться, как Аска, не теряя времени, заставляет его работать. Она тут же посылает Кадзи взглянуть на солнечные батареи, чтобы узнать, сможет ли он разобраться в их конструкции. Синдзи задается вопросом, как много Кадзи вообще знает о системах питания, но Аска тянет его в их комнату после того, как он убирает белье, и показывает ему, почему не имеет значения, знает ли Кадзи что-нибудь или нет. Это очень убедительная демонстрация. Кадзи также помогает присматривать за Евой, давая Синдзи больше времени на готовку, планирование и уборку — и возможность больше времени проводить с Аской. Приятно, что можно помочь ей возиться с проводами и шарить в грязи. Однажды они идут по рядам сада, и она говорит ему название каждого растения, чтобы он мог записать его по-японски под немецкими этикетками. Она дает ему урок стрельбы из ружья, расставляя несколько мусорных банок на карнизе патио, а потом они оба соглашаются, что Аска останется их главным охотником. Позже в тот же день она приносит связку фазанов и помогает Синдзи ощипать их, они вдвоем сидят за стойкой. Она щекочет его под носом пером и бросается через голых птиц, не давая ему чихнуть, чем вызывает у Кадзи и Евы приступы смеха. Синдзи готовит фазанов с рисом и помидорами, и все они, даже Ева, едят от души. Время идет, и между ними почти легко забыть, что их всего четверо, живущих вместе в чужом доме. На следующий день он слышит шум, доносящийся из прачечной. Синдзи слышит приглушенное «черт, куда делась эта кепка?», голос подозрительно похож на голос Аски, и, вспомнив про рисунок, он бросается к двери. Он приходит слишком поздно. Когда он входит в комнату, Аска стоит на коленях перед стиральной машиной. Она держит Сахиила в своих руках, и ее глаза и открытый рот выглядят… выглядят… Затравленным. Убитый горем. Напуганный. Такими они были до конца. До Евы. Внезапно он испугался. Не за Аску, за тайну, которую он хранил ради Евы. Ради мира, который им удалось заключить. Он хочет спросить ее, что она там делает, но видит в ее руках грязную одежду Евы. Он сглатывает. Аска встает и, увидев его, тычет рисунком ему в грудь. — Что это за чертовщина? Синдзи не может ответить, потому что действительно не знает. — Не знаю, откуда она узнала- знает- но… — Какое еще сраное «но», Синдзи?! Я знаю, что ничего ей не рассказывала. А ты? — Нет, — говорит он, — Я правда не делал этого, Аска. Клянусь. — Клятвы — плюет она. — Они созданы для того, чтобы их нарушали, верно? Сахиил падает на землю, и Аска наступает на него, выходя за дверь. Синдзи смотрит на рисунок Евы, скомканный и помятый, грязь с ботинка Аски пачкает несколько белых пятен на торсе Сахиила. Как ни странно, это его совсем не портит. Лишь придает завершенности.***
В один из дней Кадзи слышит шум, доносящийся из ванной. Он дергает ручку и стучит, но человек с другой стороны — он думает, что это Аска — не отвечает. Ему кажется, что он слышит рыдания, и большего ему не требуется. Он упирается плечом в дверь, крутит в руке запертую ручку и толкает, пока дверь не распахивается. Конечно же, это Аска. Она сидит в слезах на унитазе, согнувшись пополам и схватившись за живот, и он на мгновение замечает, что она полностью обнажена ниже пояса. Он осторожно опускается перед ней на колени, не сводя глаз с ее лица, и спрашивает, что случилось. — Ничего, — говорит она, высвобождая руку, чтобы вытереть слезы, — ничего. Это пройдет. Но сразу же после этого она напрягается, почти прижимается торсом к коленям, и Кадзи берет ее за руку. — Очевидно, что это не «ничего», — отвечает он. — Хочешь, я найду Синдзи? — Нет! — говорит она в отчаянии, ее пальцы побелели. — Нет. Ему не нужно знать. Он ничего не может сделать. Кадзи не сомневается, что Синдзи, скорее всего, не сможет помочь Аске ничем конкретным, но он подумал, что если привести мальчика, тот смог бы ее утешить. По-видимому, нет. Он пытается заглянуть ей в лицо. — Аска. Что произошло? — Ничего особенного, как я уже сказала! Внезапно она спрыгивает с унитаза и, шатаясь, поднимается на ноги, расхаживая по комнате, и Кадзи видит, как по ее бедрам течет кровь. Он вздыхает. — Ох, Аска. Он не совсем уверен, что происходит, но догадывается, и если он прав… это так несправедливо. Аска и так пережила более чем достаточно. — Пожалуйста, — выдыхает она, хватая его за руку, и ее пальцы оставляют кровавые отпечатки на его коже. — Ты не можешь рассказать Синдзи. Не можешь. Обещай мне. Обещай мне! Он снова вздыхает и откидывает голову на стену. — Как долго? — спрашивает он ее. — Двадцать недель или около того, — ее голос срывается на шепот, совершенно ровный. — Я собиралась сказать ему, как только закончится уборка овощей. Думаю, теперь мне не придется этого делать. Он достаточно хорошо знает Аску, чтобы понять, что она, скорее всего, не шутит. — Он должен знать. Он этого заслуживает. Ты же знаешь. Аска стучит кулаком по стене. — Почему? Здесь нет ничего, доказывающего это. Только кровь и боль. Моя кровь. Моя боль. Кадзи понимает ее точку зрения, что телесность этой боли принадлежит только Аске и всем остальным роженицам, но абсурдно думать, что Синдзи не почувствует эту потерю вместе с ней. — Ты действительно думаешь, что это не ранит его? — Я думаю, нельзя тосковать по тому, чего никогда не было, — говорит она, и в ее голосе нарастает отчаянная нота. Она вскидывает голову и, пошатываясь, прислоняется к стене, как будто может стряхнуть с себя остатки жизни, которая росла внутри нее. Это напоминает Кадзи кобылу, готовящуюся ожеребиться: измотанную, шатающуюся, тянущую шею назад со щелканьем зубов. Он пытается удержать ее на земле. — Это несправедливо, и ты это знаешь. — Мне все равно! — огрызается она и вдруг снова плачет. — Если ты не собираешься сказать ничего полезного, то, блядь, уходи! Убирайся! Я могу справится сама! На нижнем этаже, хотя он уверен, что Аска этого не замечает, резко отодвигается стул. — Я уйду, если ты действительно этого хочешь, но ты должна быть честна со мной. Он устраивается на полу поудобней, не обращая внимания на то, что его зад затек. — Оставайся, уходи, мне все равно! После этого она разражается рыданиями и снова садится на унитаз, лихорадочно вытирая бедра полотенцем. — А на самом деле? — спрашивает он, и вся колючесть исчезает из его голоса: все, что есть в этой комнате, — это просто испуганная девушка и ее незавершенное творение, наполовину развеянный сон, и мужчина, который стал думать об этой девушке как о своей. Аска вертит полотенце в пальцах. — Не то чтобы я этого хотела. Не думаю. Мы старались быть как можно осторожнее, но… мы знали, что не можем быть уверены. Мы знали, что может случиться. Дело не в этом… Это не то, что я хотела… Это ради себя самой, я просто… Думаю, я хотела доказать, что могу. Я уже сделала это однажды, так почему не могу снова? Я не понимаю, почему получилось в первый раз и не получается теперь. Это нечестно. Он гладит ее по руке. — Нет, не честно. Мне жаль. Вот что он должен был сказать. Он всегда говорит неправильные вещи, молчит в неподходящие моменты. Он постарается не повторять вновь ту же ошибку. — Я хотела этого не ради него самого. Но это было не так… это несправедливо… — Аска шмыгает носом и вытирает глаза тыльной стороной ладони. — У меня не было выбора с Евой. И когда у меня был выбор, когда я знала, когда я бы не возражала, это… это просто развеялось как дым. У меня нет выбора в тех вещах, которые у меня есть. Все, что у меня есть, — это не то, чего я хочу. — Ее кулак снова ударяет по стене. — И… знаешь, что самое страшное? Когда это началось, когда я все поняла… знаешь, что было моей первой мыслью? «О, одним ртом стало меньше». Мне не было грустно. Я почувствовала облегчение. Что это за первая мысль? Какой человек так себя чувствует? Она снова начинает всхлипывать, ее крики становятся все более яростными, несмотря на его тихий успокаивающий голос, и тогда Кадзи понимает, что потерял ее. Он гладит ее по волосам, позволяет ей плакать и ничего не говорит, только мягко шепчет ей нежные утешения. — Что происходит? — Синдзи стоит в дверном проеме, глядя на эту сцену в полном и абсолютном шоке. — Аска, что случилось? Аска молчит. Она просто продолжает плакать. Кадзи мотает головой в сторону Синдзи, а затем в сторону Аски, и ему повезло, что Синдзи не вернулся из Орудия таким же невнимательным, каким был до него. Он мгновенно все понимает и бросается на колени перед Аской на унитазе, нежно целуя костяшки ее пальцев. Кадзи слышит. как Синдзи спрашивает «что случилось?» и высокие, судорожные всхлипы Аски, когда она переводит дыхание, затем низкий поток ее боли, когда она рассказывает Синдзи все, и ее голос струится как кровь. Последнее, что он видит перед тем, как закрыть дверь — это их двоих, Аску и Синдзи, вместе устроившихся на полу. Аска сидит наполовину на коленях Синдзи, наполовину между его бедер, ее собственные краснеющие ноги раздвинуты. Она плачет в его рубашку, и Синдзи крепко прижимает ее к себе, сокрушая, наказывая, будто хочет спрятать ее в себе, будто он не может подойти к ней достаточно близко. Костяшки его пальцев на ее плече и шее побелели. Его зубы стиснуты, но слезы капают на макушку Аски, и Кадзи воспринимает это как знак уйти. Ева сидит за столом, перед ней бумага и карандаши. — С мамой что-то не так? Ее голос мягок, каждое слово произнесено осторожно и неуверенно, глаза широко раскрыты от беспокойства. Кадзи не комментирует, насколько впечатляюще она владеет языком для своего возраста. Слишком много всего происходит, и Ева останется гениальным ребенком даже после того, как все закончится. Кадзи тяжело садится рядом с ней и бросает взгляд на ее рисунок. «Хм. Неплохо». Не то чтобы трудно было нарисовать Сандальфона, жуткое существо, каким он был, но все же. — У нас все будет хорошо, — говорит он ей, улыбаясь и протягивая Еве оранжевый карандаш.***
Спустя неделю начинается дождь. Аска все еще бледная, тихая и сонная, смотрит на сад и холм, и звук стучащих по крыше капель убаюкивает ее намного чаще, чем нет. Кадзи берет на себя большую часть обязанностей Аски вне дома. Он находит гнездо с перепелиными яйцами, пропалывает огород, собирает урожай помидоров, берет ружье, чтобы поохотиться под ливнем, но возвращается с пустыми руками. На третий день он приходит промокший и замерзший с пучком крапивы. — Для чая, — говорит он. — Ей бы не помешало немного. Кадзи делает это для нее, показывая Синдзи, какие части растения годятся в еду, как его высушить и сделать мешочек из остатков марли. Она равнодушно выпивает отвар и говорит только: «Горячо». Синдзи делает все возможное, чтобы держать Еву при себе, пытается мягко отвлечь ее простыми делами, но, несмотря ни на что, Ева все еще ребенок, который хочет, чтобы мама подоткнула ей одеяло перед сном. Однажды она ускользает от него, и он находит ее с Аской. Ева мягко прижимается головой к животу матери, все еще полноватому, ее прикосновение легкое, как перышко, и Аска проводит рукой по волосам Евы, но ничего не говорит. Слеза стекает по щеке Аски, и Ева не сопротивляется Синдзи, когда он берет ее за руку и уводит прочь. Шестой день проливного дождя застает Кадзи в саду, копающим траншеи вокруг овощных грядок, все они ведут к канаве шириной и глубиной в четыре фута. Почва выглядит как красно-коричневое месиво, и нормальное количество дождя либо поглощается, либо стекает без особых проблем, но ливень не прекращается и растениям грозит переувлажнение. Если это случится, они зачахнут. Корни могут загнить. Если это случится, они могут умереть с голода. Аска была непреклонна в том, чтобы сохранить семена и отложить часть каждого урожая, но если затея с садом потерпит неудачу, их спасет только ее маленький запас. Если повезет, вода потечет через траншеи в канаву. На девятый день дождь прекращается, и солнце неуверенно встает ранним утром. Кадзи и Синдзи, несмотря на сырость, решают поужинать во внутреннем дворике, и даже Аска, явно уставшая от серого неба, присоединяется к ним. На ее лице даже мелькает тень улыбки. Десятый день дарит еще больше солнечного света. Ветерок приносит с янтарного моря запах гардений и крови. Ветви сосны шелестят на ветру. Аска ходит по карнизу патио босиком и в безрукавке, гуляет по канавкам в саду, хлюпая грязью между пальцами ног. Синдзи пытается (безуспешно) уберечь Еву от грязи. Двенадцатый день приносит еще больше солнца и пения птиц. Сейчас в сосне дятел, в дубе воробей, где-то прячется славка. Там есть зимородок. Зяблики. Скворец. Бывают редкие периоды молчания, но они уже не такие ошеломляющие, как раньше. Во время охоты Кадзи замечает лису и проводит часть вечера, расставляя там и сям кроличьи силки, прежде чем вернуться домой. Синдзи открывает все окна и на сей раз чувствует себя в этом доме как дома. Тринадцатый день наконец приносит совершенно чистое небо и ярчайший свет. Аска, Синдзи, Кадзи и Ева завтракают на веранде, наслаждаясь нежным прикосновением тепла. Ева калякает на земле рядом с Кадзи, Аска бродит по саду, Синдзи надраивает кастрюлю, в которой варилась каша, а Кадзи лежит на спине в траве, мечтательно глядя на опрокинутый холм и небо. На горизонте появляется фигура, и на мгновение он почти отметает ее как часть своего сна. Но это не грезы наяву: это Мисато, которая стоит на вершине холма, ее белый крест исчез. Она сохранила чувство бдительности до конца и в прошлом, в отличие от него, когда она смотрит вниз на четверых из них с облегчением, вытекающим из всего ее костного мозга. Она поднимает руку и кричит, но остается на месте, когда расплывчатые фигуры появляются позади нее, на краю его зрения, и начинают спускаться с холма. Аска и Синдзи кричат, Ева добавляет свой голос к общему шуму, а Мисато все еще неподвижна, но у Кадзи в голове только один вопрос. Что вас так задержало?
