drag on

      Как и сказал Чайльд, Чжун Ли вернулся после обеда ближе к четырем часам дня. До этого времени Сяо выходил из комнаты только один раз — в ванную и за водой — и лежал в кровати, слушая музыку. Он перебрал всю литературу на книжных полках, вспоминал, как с фонариком под одеялом читал о школах волшебства и о космических шаттлах, чтобы потом сонным и не выспавшимся идти в школу. На уроках, особенно первых, он всегда клевал носом и обычно досыпал свои положенные пятнадцать-двадцать минут на задних партах. Чжун Ли твердил, что читать с фонариком вредно для глаз, а книга, какой бы хорошей она ни была, никуда не убежит, и режим дня нужно соблюдать. Сяо согласно кивал, но все равно вслушивался в скрип половиц и таил дыхание, гася свет и притворяясь спящим, надеясь, что отец не заметит учащенное сердцебиение. Да и сам Чжун Ли нередко грешил тем, что сидел с книгами до поздней ночи.       Пластинка с одной и той же заезженной дорожкой сменилась как раз, когда хлопнула входная дверь. Сяо отложил наушники, взглянул на себя в отражении в зеркальце, висящее на шкафу, и помассировал лицо ладонями. «Я дома» — голос отца вызвал в нем странное чувство. «Вдруг мы с Венти накурились и это все сон?» — Сяо спрашивал себя снова и снова, опасаясь, что реальность вот-вот изменит ему, но он продолжал находиться в той реальности, где именно Чжун Ли аккуратно снимает ботинки в прихожей, пока Чайльд жалуется ему, что он был вынужден обедать в одиночку.       — Привет, — Сяо вышел из комнаты в коридор, — Чжун Ли.       Чжун Ли посмотрел на него нечитаемым взглядом, словно проверял, не морок ли и не исчез ли Сяо за ночь. Но Сяо ощущал себя собой, знал, что осязаем, хотя предпочел бы скрыться от всего, что могло хоть как-то ранить его.       — Сяо. Тебе, должно быть, есть о чем рассказать.       Чжун Ли подошел к нему и неожиданно обнял. Сяо ожидал всего, но не отцовской нежности, особенно на фоне того, в чем он собирался сознаться. Его руки безвольно обвисли по бокам вдоль тела, глаза нещадно пекло.       — Я поеду к Скарамушу, — Чайльд из домашнего «Аякса» превратился в стильно одетого молодого мужчину. Ростом с Чжун Ли, он выглядел как какая-нибудь фотомодель с обложки мужского журнала. Сяо уловил это краем глаза, отец все еще обнимал его. — Вам есть, что обсудить, не буду мешать.       — Просто помни, что я не буду забирать тебя из полиции, как в прошлый раз, — Чжун Ли не оторвал объятий. Сяо неловко стоял, потерянно бегая глазами по потолку и не понимая, куда девать руки.       Чайльд ушел, щелкнув замком, и Чжун Ли наконец отстранился.       За то время, что Сяо не видел приемного отца, у Чжун Ли прибавились морщины. Для своего возраста он выглядел довольно молодо, никто бы и не подумал, что ему уже есть сорок, но все же возраст брал свое. Сяо постарался вспомнить Чжун Ли из детства: этот образ окончательно размазался по памяти, смешавшись с нынешним.       — Я наркоман.       Слова вылетели раньше, чем Сяо успел осознать их. Он еще не прожил их, не пропустил сквозь себя, даже не репетировал перед зеркалом. В его голове это происходило совсем иначе: как на исповеди. Отец бы сидел за стенкой, молча слушал его сбитый рассказ, наполненный «я просто хотел ощутить удовольствие от жизни», и возможно только потом, когда хриплый голос перейдет в сухие рыдания, отпустить все грехи. Сейчас же он чувствовал себя прокаженным: руки на своих плечах воспринимались как груз, балласт и острая необходимость быть сломленным этими руками.       — Но я пришел просить не денег на дозу, — оправдываясь, договорил Сяо. — Я завязал. Вернее, я хочу сделать все, чтобы завязать. Я… Столько произошло всего, я отплачу как только смогу. Просто скажи мне, что я должен делать. Молчание Чжун Ли было для него хуже крика. Чжун Ли что-то пытался отыскать в нем, в Сяо, он не убирал руки и будто пытался заглянуть в душу. Сяо отвел глаза в сторону, не решаясь и сам уйти из захвата. Он сознался в своем страшном грехе, и теперь его судьба оказалась в руках приемного отца. Снова, но на этот раз Сяо осознанно вручил «пульт управления».       — Давай присядем, и ты мне всё расскажешь по порядку, — Чжун Ли проводил его на кухню и поставил кипятиться чайник. Сяо знал одно: если привычки отца не изменились, то он собирался пить кофе. Это свидетельствовало о том, что он чрезвычайно сосредоточен.       Говорить было тяжело. Но с каждым сказанным словом уходила тоска по Венти, по его «свободе». Сяо рассказал, как познакомился с ним, как работал вышибалой в клубе, как впервые попробовал дурь перед первым сексом. Он говорил о том, что не смог находиться с Чжун Ли рядом и потому сбежал: хотел доказать, что он чего-то стоит и не нуждается в подачках. Что он не балласт, не никому не нужный сирота, и вот, в итоге вернулся подбитой собакой, скулящей и просящей помощи.       — …Потом, мне стало нехорошо. Я нашел в себе силы сходить ко врачу, ну, знаешь, местные… По связям в общем. И тогда я испугался, — Сяо потряхивало. Внутри, снаружи, целиком и полностью. Он никогда не думал, что рассказывать о своих слабостях приемному отцу может быть настолько унизительным. Ему приходилось открывать то, в чем он и себе бы не смог признаться — то, насколько жалким он стал. Он просил помощи в том, чтобы исправить кашу, которую сам же и заварил после того, как укусил руку кормящего. Сяо смотрел на свои сцепленные ладони в замок, по затылку катился пот. Ему срочно требовалась сигарета или самокрутка, но при отце курить он постеснялся. К тому же, Чжун Ли все ещё молчал и пил кофе, не морщась от горького вкуса. — Я знаю, это нагло с моей стороны просить тебя о чем-то. Но я клянусь, я отработаю свое место здесь, я не буду мешать тебе и твоему партнеру, я…       Чжун Ли прервал его стуком кружки о столешницу. Он помассировал виски, Сяо подумалось, что это нормальная реакция.       Сяо явственно представил себя на на месте отца. Строптивый приемный сын, брошенный на его шею хомутом, сбегает из дома, связавшись с сомнительными людьми, а потом, когда жизнь уже налажена, возвращается и просит еще что-то ему дать. В довесок зависимый. Сяо бы не пустил такого сына на порог. Ему было тошно от самого себя, но все же, Чжун Ли оставался единственным человеком на всей планете, к кому он мог обратиться.       Больше у Сяо никого не осталось.       — Я рад, что ты вернулся.       Одно предложение выбило почву из-под ног. Если бы Сяо стоял, то непременно упал бы из-за подкосившихся ног. Он оголил душу до самых жгучих участков, а в ответ получил… Он не знал как описать то, что он получил в ответ.       — Я… Чжун Ли…       — Раньше ты называл меня «отцом». Ты всё ещё мой сын, Сяо. Ты сам принял решение вернуться домой и бороться с зависимостью. — Чжун Ли повел рукой по столешнице, вздохнул и скрестил руки на груди. Его взгляд был печальным, но не бесчувственным. — Я сержусь на тебя, Сяо. Очень сильно. Ты не представляешь, на что я пошел, чтобы знать где ты, как ты, живой или мертвый. Не нужно на меня смотреть так. Я не мог оградить тебя от всего, но я хотя бы знал, что ты живой.       Откровение Чжун Ли нанесло еще один сокрушительный удар. Даже после того, как Сяо ушел из дома, о нем не забывали, о его самочувствии справлялись и Чжун Ли было важно знать, что его ребенок жив. Чжун Ли всегда давал ему право выбора. Но в то же время приглядывал за ним.       — Я был полным идиотом, отец, — Сяо показалось, что его голос почти сорвался. — Прости меня.       Запоздало он понял, что с этого нужно было начинать разговор.