Дурацкая привычка.

Ло совершенно не помнил, как уснул, но вот забыть момент пробуждения было точно невозможно. Утренний мрак. Затхлый воздух кабинета. Жёсткое сидение дивана, терроризировавшее каждую кость. Ломота в теле обездвиживала. А по столу грохотало вибрацией мобильного телефона. Скованный неожиданной тяжестью силы тяготения, Ло только и смог, сквозь болезненную пустоту в голове, застонать. Вибрации не прекращались, несмотря на его мольбы, словно ограничения по времени звонка совершенно не касались звонившего. Вызываемый абонент не может ответить. Вызываемый абонент закончился, как механически функционирующая единица системы. Вызываемый абонент желает вам приятной пешей прогулки по джунглям половой идентичности. Вечность прошла, прежде чем телефон смолк, и меньше мгновения, как вновь задребезжал по столу. Этого не хватило и на один спокойный вздох. Но разве Ло так много просил? Встать, не осознавая себя в реальности, ему пришлось. Дело тонкое: либо ты ответишь на звонок, либо тебя достанут и призовут к ответу лично, с глазу на глаз. Бегать и таиться - поведение, по сути, детское. Хочешь выжить - соответствуй. Даже короткого взгляда не нужно было на цифры, чтобы знать, кто звонит. Дядя проявлял особенную скурпулезность в отношении Ло, своей дикой, посаженной на цепь, псины, а то мало ли: и правда сбежит, плевав на заложника. Временами не оставалось сомнения, что столь повышенное внимание доставляло самому дяде истинно садистское удовольствие. Однако, этой ночью, борзая псина реально взбрыкнула против хозяина. Теперь оставалось выяснить, насколько же значимой была для семьи эта жертва. Ло знал, что он выйдет на связь, как только новость доберётся до его ушей. Он готовился и совершенно не был готов. Чёткий, относящийся к делу разговор с главой семьи Донкихот - это всегда аттракцион. В горле, как ни к стати, комом стояла тошнота, только Ло так давно ел последний раз, что вывернуться наизнанку ему не светило. В бессознательных поисках телефона, раскидывая папки и исписанные страницы "а-четыре" в стороны, как ни странно, он мечтал только о том, как избавится от шума. И вот, напичканный микросхемами пластик оказался в его руке. Стоило огромных сил вспомнить, как разговаривать. Горло сдавило намертво. На том конце провода тикала тишина. Этим молчанием, будто бы намеренным, дядя методично накручивал на палец нити его нервных окончаний. Словно гитарные струны. Самоунижение, которого он добивался этим давлением, лакомством было неописуемым. И недоступным. Ло не нашел выхода лучше, чем свалиться в своё рабочее кресло. Сила земного притяжения - штука бескомпромиссная, когда тебя ломало сном на диване жалких четыре часа. Хочешь мира - готовься к войне. Съешь или будешь съеденным. Лучшая защита - нападение. Излучение микроволновой печи может вызвать рак. Сколько сахарной ваты можно сделать из крови четырехста человек? - Чем обязан, дядя? - Собственный скрипучий голос показался чужим и далёким. Дворняга тявкнула. И на том конце снисходительно хмыкнули. - Ты разочаровал свою семью, Ло, - с лаской ответил Дофламиго. С такой же лаской в голосе и на лице он был способен подвергать человека самым нечеловеческим пыткам. И всё же, садистский оскал утаить он был не в силах, когда его подопытный кричал дурниной от боли и молил о пощаде или смерти. - Досадное допущение, дядя, - бесцветно отозвался Ло. - Чем оно вызвано, не поделишься с любимым племянником? Заинтересованный в беседе не больше, чем вша в керосине, внутри он сгорал от тревоги и собственного бессилия. Хватало наглости и упрямства так безрассудно перечить главе семьи, зная, какую цену придется однажды заплатить, если не прикусить язык. Но всё же Доффи человеком был деловым. И что-то во всей этой истории не давало покоя пытливому уму Ло. Он разгонялся. Мугивара был публичной личностью. Его семья сидела где-то на верхушке пищевой цепи. Какая выгода была Дофламинго от убийства этого мальчишки? И была ли она в принципе, беря в учёт даже способ его убийства? Да или нет? Ставки сделаны, ставок больше нет. - Не объяснишь мне, Ло, как так вышло, что несколько часов назад ты подтвердил смерть Мугивары Луффи, а сейчас он, порозовевший, находится под наблюдением в местной больнице? Каждое слово звучало как неминуемый приговор. Каждый звук словно вёл обратный отсчёт, и стоило отдать главе семьи должное - он умел доносить до оппонента, сколь остры и беспощадны его акульи пасти, одной лишь интонацией. Даже зная, с чем придётся столкнуться, предвкушая разговор и ведя его, Ло испытывал категорически противоположные эмоции. Лишь сила воли и присутствие собеседника только в телефонной трубке не давали ему отступить. Он стал считать пульс на запястье. Один. Два. Три. Волнение обжигало, проносясь по его венам со скоростью чемпионского болида в гонке за мировой титул. Нельзя отступать. - Полагаю, никак? - Заметил Ло вместо всего. На том конце вновь хмыкнули, но будто бы заинтересованно. Однако Ло не собирался давать дяде время на очередной бросок, в его арсенале был запас отборного бреда на чёрный день. Но начал он с простого. - Ваш клиент родился под счастливой звездой, дядя. Говоря простыми словами, вы не убили парня до конца, а лишь довели до состояния, близкого к смерти. При котором отсутствует реакция на внешние раздражители, замедляются дыхание и сердечный ритм до невозможности их распознования. Он почти, - Ло намеренно выделил это слово, - умер. - И ты считаешь, что этого достаточно, чтобы помиловать тебя, Ло? - Да. Я не убиваю людей, такова договорённость. Я ковыряюсь в мёртвых людях и прикрываю ваши задницы. Так что у меня встречный вопрос: почему вы не приняли более жёсткие меры по его ликвидации, прежде чем везти ко мне? Из трубки сначала фыркнули. Спустя уже несколько секунд Ло пришлось держать телефон на расстоянии от уха, ведь Доффи не на шутку разошёлся. Гоготал, как заведённый. И у Ло от этого сводило зубы. Что так развеселило его тюремщика, не вызывало интереса. Но его смех психологически нагнетал, Ло чувствовал себя облитым помоями с головы до ног. Он дрожал, ни то от гнева, ни то от нанесённого оскорбления, когда Дофламинго резко затих. И продолжил тоном, не сулящим райских наслаждений: - Ло. Дорогой племянничек. Ты сейчас сознался в предательстве и подтвердил намеренное сокрытие от меня важной информации. Следом, он выдержал паузу. И струны внутри вновь натянулись до высокого позвякивания. Финального. Летального для струн. - Вот уж не думал, что спустя столько лет успешного сотрудничества, мне придётся рассказывать тебе про твои обязанности, - Дофламинго говорил отсутствующе, словно дела мирские его никак не трогали, но скрежет его голодных акульих пастей дребезжал на периферии. - Она, кстати, беременна, Ло. Пульс подскочил. Гоночный болид делал по его венам круг за кругом, и, невольно, Ло дёрнулся вперёд, а после, напряжённый и бессильный, застыл, вцепившись пальцами в столешницу. Мысли носились в его голове хаотичной стаей тараканов, выгнанной из гнезда. Радость? Счастье? Чудо новой жизни?.. Это было грязной подножкой. Правдивость которой никак не проверить. - Ждёт замечательную девочку, если верить вам, врачам, - последнее слово он выделил очевидным презрением. - Что ты о себе возомнил! - Сквозь зубы прорычал Трафальгар. Вспотевшие пальцы соскочили с края столешницы, вследствие чего он ударился рукой. Но даже не почувствовал. Внутри его раздирало на мелкие ошмётки, много больнее и опаснее, чем небольшой синяк. Дофламинго лишь предупредительно прицыкнул. Так, словно дразнит конфетой ребёнка, заставляя его прыгать вслед за своей рукой. - Это твоя последняя оплошность, Ло. Ты предал моё доверие, и тот факт, что смерть мальчишки была совершенно не на руку нашей семье, не умаляет твоей вины. Будь паинькой или смирись с последствиями. Самоконтроль дал сильную трещину. Раскрошился, как гипсовая фигура, брошенная об пол. - Только посмей тронуть её или её ребёнка! - В сердцах выкрикнул Ло в телефонную трубку. Над ним смеялись, вновь смеялись, только это уже не трогало, как несколько минут назад. Не унижало, нет. Раздражало. Дофламинго гоготал, как прокаженный, а Ло кричал ему в трубку: - Я уничтожу тебя и всё твоё семейство, только тронь! Я подарю тебе ту жалкую смерть, которую ты заслуживаешь, ублюдок! - Тявкать можешь, Ло, только поводок до хозяина всё равно не дотянется, - хохотал Доффи. - Катись к чёрту! - Уже не смешно, племянник. Будет расследование, тебя в ближайшее время навестят. Инструкции я тебе вышлю. Долгий гудок оповестил об окончании разговора. А следом окутала кромешная тишина. Да, кромешная, непроглядная тишина, мутная, осязаемая - будто отдыхаешь внутри рулона стекловаты. Не оставляющая за собой ни проблеска надежды. Снежный ком всё набирал обороты. А Ло сидел в своём кресле, опустошенный и растоптанный вновь. Кресло поскрипывало, будто это имело значение. Солнечный свет пробивался сквозь неплотно закрытые пластины жалюзи. Его сердце билось. Хорошие новости на этом заканчивались, если пытаться отнестить к ситуации с долей позитива. Если без него - лучше бы не билось. Пальцы, сжимавшие телефон, побелели. Челюсти скрипнули. Ло истошно вскрикнул. Мобильный телефон с грохотом врезался в стену и рухнул навзничь, перестав подавать признаки жизни. Иногда, чтобы хищник тебя не заметил, стоит прикинуться мёртвым. И этот телефон, выслушав сотни таких разговоров за годы своей службы, разбирался в выживании в дикой природе получше любого коуча из ютьюба. Нет страшнее джунглей, чем мегаполис, полный людей. А в догонку хотелось сказать так много, что сдавливало горло до хрипов. В отместку хотелось так много сделать, что перенапряженные руки опускались и не поддавались командам. Ло понимал, что может только кричать. До открытия смены у него было целых четыре часа. *** Ло нашёл потертую пачку сигарет во втором ящике стола. Она была смята, из двадцати оставалось лишь шесть. Всё ещё дрожащими руками он выудил одну, прежде чем покинуть кабинет, но пачку прихватил с собой. Стоило сменить обстановку. Почему было не поехать домой? Ло подумал, не поехать ли, и решил - не поехать. В последнее время ему казалось, он способен ехать только крышей. Но без авантюризма, присущего подросткам - точка назначения была известна уже давно. Да и позеленевшая весна уже давно не пахла обновлением жизни и невероятными перспективами. Тут и проснуться утром - не прельщало. После ночного ливня на заднем дворе было много луж. Они отражали голубое небо, усеянное ватой белоснежных облаков. Пахло сыростью. Капало с козырька крыши и листьев на зелёных деревьях. Вернулось солнце. Тянулось сквозь густые ветки, словно хотело обнять. Подсвечивало глубокие лужи в выбоинах на старом асфальте. А там, - за забором территории, - мчали машины, а провожали их в дальний путь каскады мутной воды, волнами опадавшие на тротуар. Ничего не менялось в мире после каждого дождя. Сигаретный дым устремлялся в небо, всасывался в пространство. Оставлял в воздухе вонь, а на языке тошнотворную горечь. Ло так до сих пор ничего и не съел. Ему и не хотелось. Имя, ставшее для него проклятьем, крутилось на языке. Мугивара Луффи. Луффи Мугивара. Му-ги-ва-ра. Мальчик, который выжил. Ло встретил его лет пять назад. Ещё когда работал в хирургии. На город посыпались терракты, и было очень много жертв. Даже частные клиники работали в режиме нон-стоп, но всё же клиентам с большими деньгами и статусом отдавалось особое предпочтение. И в один из таких дней в клинику поступили юноши, семнадцать и девятнадцать лет, с тяжёлыми ранами, явно полученными в бою, а не по воле судьбы. Старшего из них не успели довезти до реанимации, он скончался ещё в холле. А младшему требовалось новое сердце, и чем быстрее, тем больше шансов было спасти его жизнь. Бюрократия строилась так, что на доноров выстраивались очереди на годы вперёд, и найти мальчику сердце за несколько часов выходило невозможным. Тем более в состоянии военного положения, когда все пути сообщения были перехвачены и нарушенны террористическими группировками. Но этого младшего мальчишку словно сама звезда удачи вела за руку. У них со сводным братом была совместимость, и оставалось лишь добиться подписания разрешения на донорство от единственного опекуна. Минуты шли на счёт. Но даже потеряв внука, этот статный мужчина в годах сохранял трезвость рассудка, несмотря на несуразмерные пустоту и боль утраты, читавшиеся в его глазах. Эти глаза, объятые трещинами возрастных морщин, впавшие от горя, слезились, когда, передав подписанную бумагу, он схватил за руку главного врача клиники и попросил спасти жизнь хотя бы одного его внука. Чтобы жизнь обоих продолжилась в нём, младшем раздолбае. Ло проводил эту операцию. Он не знал ни имён, ни лиц, лишь анамнез. Он работал всего три года, но уже имел уважение среди опытных хирургов. Он проводил сложные операции и порой делал то, о чем говорят "невозможно". Ему пророчили великое будущее. Но Ло не заглядывал в будущее, он просто был. Это было его стихией. Вечная борьба за жизнь. При всей аскетичности и равнодушии к миру, врятли нашёлся бы ещё один такой упрямец, которому споры со смертью давались на одном дыхании. Мугивару он тащил с того света на буксире. Как много часов длился их спор, Ло уже не мог вспомнить. Шесть? Семь часов у операционного стола? Или больше? Они пролетели за одно мгновение и завершились успехом. И хотя мальчик совершенно не желал жить, Ло схватил руками его тлеющую душу и надёжно запер в телесной оболочке. Он приказал Мугиваре жить. А сердце его сводного брата покорно приняло новое тело. Это была последняя операция в карьере Трафальгара Ло. В мгновения часов этой яростной битвы в одной из соседних операционных скончался его отец. И весь мир словно рухнул. Было ли это слабостью духа? Ответа не удалось отыскать за все пять лет. Оставалось смириться с фактом: Ло больше не мог спасать. Когда речь заходила о живом человеке, инструменты сыпались из его дрожащих рук. В клинике существовал регламент, не допускавший сотрудников, из-за эмоциональной привязанности, оперировать своих родственников. Но Ло имел негласное влияние в некоторых вопросах, проявив себя, как надёжного специалиста. Он верил, что добился бы этой операции, и вместо жизни совершенно безразличного ему мальчишки, спас бы своего родного человека. Единственного, кто был у него в этой жизни. Но он уже не имел шанса это проверить. И это он сделал выбор в пользу Мугивары, не представляя, как сильно изменится его жизнь за эти несколько мгновений часов. На самом деле, до этой ночи Ло и не знал, как зовут юношу, ставшего последним в его карьере. Он узнал его по шраму на груди. Он узнал в этом шраме свою руку и на несколько секунд вернулся на пять лет назад, к писку приборов, яркому свету ламп, уверенно лежащему в руках инструменту, запаху крови, плоти и медикаментов. К чувствую невероятного всесилия, сыгравшего с ним злую шутку. Дым так же лениво растворялся в воздушном пространстве заднего двора. Солнце подмигивало из-за зелёных листьев. Вода в лужах медленно испарялась. А Ло всё думал. Какую сигарету подряд, он сбился со счета, но в горле уже саднило. Этой ночью перед ним стоял выбор, и вновь он был сделан в пользу Мугивары. Пять лет назад Трафальгар Ло потерял тягу к жизни. Утрата стала для него столь невыносимой, что просыпаться каждое утро казалось пыткой. Как светоч, на него опустился дядя с прекрасной новостью. Пусть он потерял своего приёмного отца, у него всё ещё была сестра. Сестра, которая, как он думал, умерла при пожаре вместе с родителями. Но факт оставался спорным, ведь останков её не нашли. Больше пятнадцати лет её не удавалось отыскать, даже при помощи связей в верхних кругах полиции, и Ло уже не надеялся когда-нибудь увидеть её вновь. Эта новость вознесла его на небо, а следом обрушила в самую бездну. Так он стал заводной игрушкой в руках Дофламинго. За почти пять лет работы на семью, он видел свою сестру лишь на фото и издалека. Эта девушка, женщина, была похожа на ту Лами, что он помнил. Но Ло, к сожалению, не знал наверняка, являлась ли она его настоящей сестрой. Подделать документы и выдать их за подлинник для таких людей, как Донкихот, не составляло труда. Семья сотрудничала с лучшими мошенниками по всему миру. А личные встречи были для Трафальгара под запретом. За ним вели слежку, прослушивали телефон. Он так и жил - надеждой. Иллюзией. Слепой верой. Он был готов остаться в дураках и умереть за чужую девушку, чем подставить родную сестру. И в этом он не мог себе изменить. Ло был очень одинок, и обречён прожить вот так всю оставшуюся жизнь, как бы ни брыкался и ни скалил зубы. Он был лишь мотыльком в банке, бьющимся крыльями о стеклянные стенки.