Все царства мира и славу их

— Русских вообще не интересует Будапешт, — произносит Блуменшток (1). — Сейчас для них важно согласие Вены, господин министр-президент. Слова даются Блуменштоку нелегко — это Таафе видит ясно. И не понимает причины — никогда прежде его первый советник не медлил с ответом и объяснениями. — В чем именно? — Для начала, — Блуменшток сцепляет и расцепляет пальцы, — наше согласие вступить в эти переговоры. — Давайте оставим все эти витиеватости господам с Балльхаусплатц (2), хорошо? Таафе раскрывает папку. Вытаскивает на свет письмо и осторожно проводит пальцем по гладкой гербовой бумаге. А он ведь даже не знает, сколько раз он это письмо перечитывал. Столь неожиданное обращение русского князя Минчакова. Подумать только! — Господин министр-президент, — продолжает Блуменшток, — уверяю вас, все мы прекрасно понимаем, что речь идет об очень щекотливом вопросе... Блуменшток бросает быстрый взгляд влево — рядом сидит барон Грабински, бывший дипломат, который тут же кивает Блуменштоку. Такой же быстрый взгляд вправо, и подполковник барон фон Лютгендорф, еще один полезный человек — брат подполковника служит в Генштабе — мгновенно выпрямляется и выпячивает подбородок. — Мы отдаем себе отчет в том, к каким неприятностям может привести ошибочное толкование… На смену витиеватостям всегда приходят банальности, думает Таафе. Он ничего не отвечает, просто смотрит на Блуменштока, и в зале повисает тишина. Слышно, как тикают часы на каминной полке: робко и глухо. Таафе переводит глаза на блестящий серебряный циферблат: минутная стрелка как раз вытягивается по стойке смирно. Ровно девять вечера. Таафе тянет руку к жилетному карману и тут же отдергивает: да, конечно, доверяет он только своим собственным часам. Он вообще, если уж честно, доверяет только себе. Привык. Он снова прислушивается к тишине: кажется, что часы тикают все громче и громче, и это раздражает. А вот с Херренгассе — ни звука, и это странно. Никто не едет домой из Оперы, не мчится с одного бала на другой, хвастаясь новенькой четверкой лошадей или модным экипажем. Таафе поднимается из-за стола, подходит к широкому окну и тянет портьеру в сторону. Так и есть: венские улицы окутаны тяжелой и густой январской теменью. Неожиданная оттепель — и вместо снега, выпавшего на Рождество, остается только отвратительная слякоть. Свет газовых фонарей растворен в тумане и кажется мутным, да и месяца нет на небе, будто и он начисто растаял в этой серой вязкой мгле. Таафе думает, что в свой особняк доберется хорошо, если к полуночи. Оборачивается. И тотчас видит, как фон Лютгендорф растирает глаза. Военные привыкли жить так, как укажет им его Величество: это Таафе знает хорошо. Даже те, кто уже подал в отставку, как фон Лютгендорф. Да и не только военные. Кайзер встает ни свет ни заря, и все народы Австро-Венгрии поднимаются с постелей в четыре утра. Пройдет пятьдесят, семьдесят, сто лет — и ничего не изменится. Традиции, все те же чертовы традиции. И кайзер, первый слуга Австро-Венгрии, самый преданный, самый верный, который ничего никогда не станет менять. — Подполковник, — Таафе усаживается обратно в свое кресло, — вы гарантируете, что ничего из того, что мы сейчас обсуждали, не попало на стол графа Кальноки (3)? И что на Балльхаусплатц прямо сейчас не готовятся переговоры графа Кальноки с князем Минчаковым? — Гарантирую, — отвечает фон Лютгендорф. Вот кто спокоен, как никогда. Разве что растирает глаза, когда думает, что его никто не видит. Зато спокоен. — У меня достаточно связей и на Балльхаусплатц и в Генштабе. Таафе выдерживает паузу. Пусть подполковник выскажется. Пусть расскажет, что они там придумали с Блуменштоком. — И я беру личную ответственность за организацию этих переговоров, — добавляет фон Лютгендорф. — Я еще поговорю с Ригером, но вот мой план: сперва вы едете до Будапешта или до Сольнока под своим именем, а дальше инкогнито. Сопровождение и охрана — лучшие из лучших. А когда вы пересядете из поезда в экипаж, два таких же экипажа уедут по совершенно другим маршрутам. Это на случай, если в Венгрии нам встретятся какие-нибудь особенно любопытные люди. — Если граф Кальноки уже в курсе, это мне не поможет. — Он не в курсе, — повторяет фон Лютгендорф. — Замечу, господин министр-президент, что я совершенно уверен в добрых намерениях князя Минчакова. Тем не менее, я заранее вышлю часть своих людей в то венгерское местечко, где будет проходить встреча. Я обещаю, что все будет под контролем. И за вашу безопасность тоже отвечаю я сам. Таафе пожимает плечами и переводит взгляд на барона Грабински. Тот немедленно встревает в разговор: — Позвольте мне кое-что добавить, господин министр-президент. Графа Кальноки отлично знают в Российской империи. Он служил дипломатом в Санкт-Петербурге до восемьдесят первого года. И его позиция, в том числе и по балканскому вопросу, хорошо известна всем, в том числе и князю Минчакову. — Граф Кальноки всегда стоял за улучшение отношений с Российской империей, — замечает Таафе. — Он был бы рад пойти на уступки в том, что касается Боснии и Герцеговины. — Верно, — соглашается барон Грабински. — Но если я понял правильно, князю Минчакову сейчас нужен не граф Кальноки, позиция которого и так всем известна заранее, а тот, кого послушает его Величество Франц Иосиф. — То есть вы считаете, что господина Сандора Векерле (4) его Величество не послушает? — Как вам сказать... Грабински разводит руками, а Таафе улыбается. Он-то сам, конечно, не собирается недооценивать Сандора Векерле. Кайзер впервые назначил на пост министра-президента Транслейтании человека без дворянского происхождения, и из этого можно сделать только один вывод: Векерле будет раз в десять посильнее и раз в двадцать поумнее всей когорты венгерских графов и баронов. И сбрасывать его со счетов — нельзя. Тем более, что и свой парламентский мандат Векерле получил в том самом Зибенбюргене (5), где сейчас предлагает встретиться русский князь Минчаков. Векерле знает венгерские земли как свои пять пальцев и уж куда лучше его, Таафе, представляет ситуацию с Боснией и Герцеговиной. Тогда почему князь Минчаков не обратился к Сандору Векерле? — Дело не в этом, — замечает Блуменшток. — Князь Минчаков не считает, что господин Векерле именно тот человек, которого он ищет. А ищет он человека, который найдет решение, устраивающее всех: и Австро-Венгрию, и Российскую Империю. — Это вы мне так льстите, Блуменшток? — спрашивает Таафе. — Если вы хотите знать мое мнение, господин министр-президент, я бы советовал пока что не посвящать в эту переписку графа Кальноки и не доводить до сведения в Хофбурге... — Вы мне еще посоветуйте проводить стратегические переговоры за спиной кайзера. Да, Блуменшток? Это ведь то, что вы собирались сказать, верно? Тот сперва ничего не отвечает. Потом выпрямляет спину и заявляет: — Да. Это именно то, что я собирался сказать, господин министр-президент. — Я ничего не знаю об этом Минчакове! — Но мой отдел предоставил вам... — Да, я все прочел, — обрывает его Таафе. — Вы даже не смогли выяснить, что это за венгерские аристократы, которые решили посодействовать моей встрече с Минчаковым! Да и не в этом дело. Увы, здесь не тот случай, когда действует принцип «лучше просить прощения, чем разрешения». Если подполковник ошибся, и хотя бы часть сведений уже дошла до Кальноки и его Величества — вы вполне можете представить себе последствия. Я же не могу заявить кайзеру, что пошел на поводу у своего советника, или как вам кажется, Блуменшток? — Допустим, вы были дезинформированы, — предлагает Блуменшток. Еще бы. У Блуменштока всегда есть предложения, решения, легенды, версии. — К примеру, вам доложили, что у князя Минчакова есть свои личные интересы в Вене. Что-нибудь, связанное с торговлей, с биржей, с вашими реформами... Совершенно необязательно впутывать сюда Боснию и Герцеговину! Господин министр-президент, мы можем подготовить любую легенду для этого визита. Таафе качает головой. — Не успеете, — говорит он. — Все свободны. На некоторое время — минут пять после того, как все трое откланиваются и уходят — Таафе остается в зале. Свое решение он принял задолго до совещания. И скорее всего, не стал бы его менять, даже если бы все трое — Блуменшток, фон Лютгендорф и Грабински, трое самых лояльных его людей, прекрасно понимающих, кому именно они обязаны своей блестящей карьерой, лично заинтересованных в том, чтобы Моденский дворец еще долго не менял бы хозяина — даже если бы все они высказались против. Таафе снова подходит к окну, снова отдергивает портьеру и пытается представить себе такой далекий Зибенбюрген. Там, наверно, сейчас очень холодно. И много снега в горах. Не то, что в Вене. Вот какого дьявола князя Минчакова понесло именно туда? Поддержка местной аристократии? Почему нельзя встретиться в каком-нибудь Триесте — кстати, на Адриатике и в январе довольно приятно, да и ветер с моря не такой уж ледяной, это же не Гамбург и не Балтика. Дверь распахивается, и в зал входит Фредерик Ригер. — Завтра с утра сходите к Блуменштоку за инструкциями, — говорит ему Таафе. — Тридцатого января я должен быть в Зибенбюргене. Ригер, конечно, все ловит на лету. Потому что это его работа, он ведь первый секретарь, и еще потому, что он тоже предельно лоялен. Даже, пожалуй, больше, чем фон Лютгендорф и Грабински. — Когда вам надлежит вернуться в Вену, господин министр-президент? — Не позднее четвертого февраля. Нет, лучше третьего вечером. — Будет сделано, — обещает Ригер. — Имею ли я честь служить вам в этой поездке? — Нет, — отвечает Таафе. — Со мной поедет фон Штубенберг. — И барон фон Лютгендорф? — А также пара человек, которых он выделит. Кажется, Линкенхокер и Винклер. Узнайте точно. — Как прикажете, господин министр-президент. Что-нибудь еще? Таафе держит паузу. Потом добавляет: — Меня будет сопровождать моя супруга. До Сольнока мы поедем вместе. — Ясно, — кивает Ригер. — Я все организую, господин министр-президент.