Все царства мира и славу их

День кажется бесконечным. Таафе ловит себя на мысли, что уже не понимает, сегодня ли он завтракал с маркизом Оливье де Бакемом (6), или это было вчера. А вот все, что он с де Бакемом обсуждал — со своим дальним родственником де Бакемом, которого он сам и сделал министром торговли земель Австрийской короны, — помнит дословно. Безусловно, де Бакем клянется и божится, что новый год не принесет никаких пертурбаций и кризисов на внутреннем рынке — если, конечно, имперское министерство финансов, единое для всей Австро-Венгрии, не решится на какие-нибудь авантюры. Таафе внимательно его выслушивает. И все это время пытается понять, стоит ли ему делать рокировку, переводя де Бакема из министерства торговли в министерство внутренних дел, будет ли от этого толк, и сколько времени у де Бакема уйдет, чтобы освоиться на новом посту. Ведь любой риск должен иметь смысл. В Вене маркиза де Бакема знают как отличного финансиста и хорошего администратора. Не более и не менее. Таафе так и не принимает решения. И, разумеется, ничего не сообщает о своих замыслах де Бакему. А тот и не сомневается, что в Моденский дворец его вызвали, чтобы за чашечкой меланжа поговорить о таможенных пошлинах на сталь и обсудить новости с биржи. — Ну что ж, хорошего дня, — желает де Бакем, уже стоя на пороге. И вдруг улыбается, делает такое все-на-свете-понимающее лицо — в конце концов они же родственники, разве нет? — снова закрывает за собой дверь и переходит почти что на заговорщический шепот. — Ах да, как я мог забыть! Вчера в Опере я видел мадам Ирму (7). — И? — Она сказала, что вы с Шарлоттой едете в тот замок под Сольноком. Это правда? — Это правда, — подтверждает Таафе. — Надо утрясти кое-какие вопросы наследования. — Мадам Ирма не против, что вы... — ... что я обираю ее родственников? — Таафе пожимает плечами. — Нет, не против. Я же не против, что она живет в поместье Эллишау (8), когда ей заблагорассудится. А теперь она получит и тот замок. Что в этом плохого? — То есть замок получит семья Таафе. — Если вам угодно это так сформулировать. Де Бакем снова улыбается, хмыкает в усы, кивает и прощается во второй раз, а Таафе все пытается вычитать на его лице, не заподозрил ли тот чего еще. Не заподозрил, решает Таафе. Вечером того же бесконечного дня — после встречи с комиссией из Рейхсрата и двух совещаний в Моденском дворце — Таафе вызывает к себе Блуменштока. — Я же сказал, что успею, — Блуменшток садится в кресло ровно напротив стола Таафе и даже закидывает ногу на ногу. — Прекрасная выходит история! Смотрите, вы решили лично придти на помощь супруге вашего многоуважаемого старшего брата, госпоже Ирме Цаки де Кёрёссеги. Это очень благородный поступок, господин министр-президент. Можно сказать, рыцарский. Ведь мадам Ирме, одинокой вдове, вести такие тяжбы, да и судиться совсем не по силам. — И вы утверждаете, что все поверили? Теперь Блуменшток ухмыляется: он, похоже, и не думает скрывать, как доволен собой. Вон какую легенду выстроил, да как ловко! — В нашем управлении обсуждается и другая версия. Замок оценили в рекордную сумму, в тринадцать с половиной миллионов гульденов. Представляете, господин министр-президент, в финансовом отделе даже заключили пари! — Пари? — По правде говоря, мнения разделились. Кто-то считает, что одного вашего присутствия у венгерского нотариуса будет достаточно, чтобы заставить остальных наследников поумерить аппетиты. А кто-то позволяет себе думать, что вы немного переоцениваете свое влияние и связи по ту сторону Лейты. — И так как я вернусь ни с чем, весь Моденский дворец будет знать, что... — ... что вы тоже человек, — снова улыбается Блуменшток. Еще шире, и это даже немного раздражает. — Поверьте, господин министр-президент, в конечном счете это будет работать в вашу пользу. Я прошу прощения... — Не просите, не нужно. — Таафе пожимает плечами. И думает, что очень скоро станет ясно, переоценивает он свое влияние по ту сторону Лейты, или нет. — А что его Величество? — Его Величество очень рад возвращению ее Величества в Вену, — отвечает Блуменшток. — Пусть в Хофбурге и ходят слухи, что уже в середине февраля ее Величество отбудет в Сицилию. Сразу после Бала при Дворе. Но пока что его Величество счастлив видеть супругу в столице. — Ну и слава Создателю, — заканчивает Таафе. Блуменшток желает ему удачи на встрече с князем Минчаковым. Совершенно искренне. Беспокоится и даже немного волнуется. А потом уходит, оставляя Таафе одного в кабинете. Впрочем, ненадолго: очень скоро на пороге появляется Ригер. — Экипаж будет ждать вас ровно в восемь, господин министр-президент, — докладывает тот. — Сразу после ужина. И добавляет, что весь багаж уже отправлен на вокзал. Таафе кивает. Косится на стопку докладов и служебных записок на левом краю стола, которые он так и не успел проработать: проклятье, финансовый отдел уже запрашивает его разрешения что-то поменять в годовом бюджете управления. А ведь еще только январь! Таафе решает, что займется этим после возвращения. Поднимает глаза на Ригера и наконец замечает, что в руках тот держит посылку. — Только что доставили, — сообщает Ригер. — Прямо из издательства! Ригер легко кланяется и почти что с благоговением водружает посылку на стол. — Благодарю, — отвечает Таафе. Он аккуратно срывает несколько слоев толстой оберточной бумаги и все разом понимает, вдыхая резкий запах типографской краски. Проводит пальцем по золотому тиснению на обложке: есть книги, которые хочется поставить на полку в домашней библиотеке, есть другие, которые приятно держать в руках, а еще есть те, которые обещают какую-то тайну тому, кто посмеет остаться с ними наедине. — Двенадцатый том, — зачем-то говорит Ригер вслух. Двенадцатый том энциклопедии «Австро-Венгерская монархия в текстах и изображениях» должен был пойти в тираж уже в прошлом году, но набор и верстка затянулись. Издательство принесло официальные извинения в венских газетах. И наконец-то принялось за работу — рассказывать подданным его Величества Франца Иосифа о Вене, нижней и верхней Австрии, Каринтии, Далмации, Штирии и остальных коронных землях. Таафе открывает первую страницу. «Венгрия», — читает он. — «Третья часть». — Его Высочество был бы рад увидеть, что его непомерный труд не забыт, — произносит Ригер. — И даже продолжается после его смерти. Это ли не истинное бессмертие? — Несомненно, — соглашается Таафе. — И годовщина будет как раз на днях. Ах, какое испытание для его Величества: пережить собственного сына! — Вы совершенно правы, Ригер. Это очень тяжелый удел. Ригер наконец откланивается и уходит, а Таафе так и остается сидеть с увесистой книгой на коленях. Теперь он осторожно перелистывает страницы — ищет в ящике нож для бумаги, чтобы разрезать те, что остались соединенными — и даже ловит себя на странной мысли о том, что эту книгу он мог бы, наверно, даже взять с собой в поездку. А еще Таафе думает, что хороший секретарь тем и хорош, что вовремя перенимает привычки своего начальства. Например, умеет подбирать нужные слова. И никогда не отступает от принципа: мертвых либо хвалят, либо о них просто молчат. Ригер все-таки один из тех немногих, кто знает, что случилось в Майерлинге четыре года назад. Не все, но многое. Потому что все знает только сам Таафе. Это он тогда не спал почти неделю, выстраивая двойную защиту самой совершенной паутины из лжи — для кайзера, и тройную, еще более совершенную и сложную — для себя самого. Кайзер давно повелел перестроить замок в Майерлинге. Ничто не должно напоминать о проклятой охотничьей усадьбе, даже стены в комнатах кронпринца сломали, а на месте спальни возвели маленькую церковь. Мебель продали. А еще говорят, что столовое серебро из Майерлинга теперь хранится в отеле «Захер». Может, и так. Будто это важно. Важно, что кронпринц ушел из жизни, как и желал. И никто не стал ему мешать: в смысле, ему не стал мешать Таафе. Не дал хода заявлению Мицци Каспар, содержанки и дамы полусвета — она была первой, кому кронпринц предложил совместное самоубийство, и не преминула сходить в полицию: видно, и впрямь переживала за своего венценосного любовника. Или просто была благодарна за тот трехэтажный особняк на Нойгассе — кронпринц бывал щедр. Или даже любила, хотя и это тоже не имело никакого значения. Разумеется, в полиции с ней беседовал не кто-нибудь, а лично Флориан Майсснер, и лично Майсснер потом отнес это заявление своему настоящему начальству — в Моденский дворец. Поэтому теперь кронпринца можно вспоминать раз в год: именно так, как это сейчас сделал Ригер. И даже почти искренне восхищаться его достижениями в естественных науках или выдающимися литературными талантами. Таафе качает головой. Механически долистывает том до конца и откладывает книгу в сторону. На ум ему приходит издатель Шепс. Тот самый Шепс, с завидным упорством печатавший в «Wiener Tagblatt» статьи некоего Юлиуса Феликса (9). Тот самый Шепс, отважившийся спорить с ним, c Таафе, о свободе прессы. Прямо в этом кабинете. Однажды Вилигуту удалось выкрасть рукопись такой статьи, и Таафе не поленился самолично сравнить ее с газетным вариантом, строчка за строчкой. И узнал, что исходную рукопись Шепсу даже пришлось хорошенько отредактировать: кронпринц не жалел ни кайзера, ни правительства, и Шепс — между прочим, совершенно справедливо! — боялся, что газету могут просто закрыть. Таафе поднимается из-за стола. Меряет шагами кабинет. В годовщину смерти единственного сына кайзер, как всегда, возжелает уединения. В этом Таафе не сомневается. Как не сомневается и в том, что тогда, четыре года назад, он поступил правильно. Когда не стал вмешиваться. Если бы кронпринц и в самом деле занимался только своей любимой орнитологией, он бы и сейчас, наверно, оставался бы жив. Издавал бы энциклопедию: не зря ее прозвали «Кронпринцев труд», это же сам кронпринц искал авторов, редактировал первый том и даже написал статью — про Венский лес. А еще кронпринц мог бы и дальше инспектировать вооружение у линейной пехоты. Ходить на парады. В Оперу. Появляться на балах и на скачках. Для кронпринцев на свете есть столько интересных занятий! ... и сговорчивых девушек. Которых не надо приглашать в самоубийство. Все лучше, чем заговоры и Новая Конституция Европы. В дверь снова стучат — это Ригер приносит ужин, а еще через полчаса Таафе запирает сейф и выходит в коридор. Первый дежурный принимает из его рук толстую папку с бумагами: досье князя Минчакова и еще кое-какие документы, подготовленные Блуменштоком и Ригером. Второй дежурный подает пальто и цилиндр. Одеваясь, Таафе вспоминает, что двенадцатый том энциклопедии остался лежать на столе. На мгновение ему чудится, что нельзя оставлять эту книгу — «Кронпринцев труд» — в своем кабинете. Взять с собой — можно, а оставлять в кабинете — в своем собственном кабинете! — нельзя. А почему нельзя, Таафе так и не понимает. Решает, что он очень уж устал за этот бесконечный день, вот и лезет в голову разная чушь, а еще он думает, что в поезде наконец-то выспится. — Прошу прощения, господин министр-президент! — его третий секретарь, фон Штубенберг, ждет Таафе на улице. — Что-то с рессорой случилось, сейчас все починят! — Так найдите другого извозчика, — бросает Таафе. Его личный кучер, вылезая из-под экипажа, тоже начинает что-то объяснять. Таафе кивает, но ничего не отвечает — в эту секунду он втягивает полные легкие морозного воздуха и теперь спешно застегивает пальто, а потом немедленно всовывает руки в перчатки. — Я мигом, — обещает фон Штубенберг. — Может быть, подождете внутри, господин министр-президент? Караульный тут же распахивает дверь и с поклоном отступает в сторону. Таафе медлит, разворачивается и решает пройтись по Херренгассе. Под ногами скрипит снег. Метель не стихает ни днем, ни ночью, кружится и ярится, свирепствует и отплясывает кадрили с мазурками, и вот уже настоящая зима с триумфом вступает в Вену, и город — нет, город вовсе не сдается на милость победителя, город просто начинает жить по новым законам, достает старые шубы из сундуков и заказывает меховые накидки у самых модных портных. И начисто забывает лето, когда Дунай едва не вскипал от зноя. На середине Михаэлерплатц Таафе останавливается. Снег больше не скрипит, на площади много людей и шума, и только что победивший очередного дьявола архангел Михаил с усталым любопытством взирает на прихожан, покидающих его церковь, на извозчиков, которые сейчас старательно работают щетками, вычищая попоны от белой крошки, и на служащих, которые просто спешат домой. И совсем, кажется, не замечает караула у въезда в Хофбург — может потому что они ведь тоже, как и он, солдаты, и стало быть, справятся сами. Таафе решает повернуть назад. У кафе «Гринштайдл» стоит великолепный крытый фиакр, и офицер помогает барышне устроиться на сиденье. Та кутается в шубу, звонко хохочет, и смех у барышни приятный, мягкий и переливчатый. — Едем же скорее, Франтишек! Хочешь, я одолжу тебе свою муфту? Ты совсем синий! — Со мной все в порядке, — упирается офицер. Лицо у него и правда бледное, и он все время растирает руки, — я военный, нам холод не страшен! Снег искрится в воздухе, сияет и вспыхивает в огнях Хофбурга. Почти как тогда, два дня назад, когда во дворце гремел Придворный Бал, на который в январе съезжалась вся венская знать. Лишь треть этой знати получит личное приглашение его Величества на второй бал, Бал при Дворе, куда допускаются лишь те, у кого в жилах течет достаточно благородной крови: не менее восьми аристократических предков по отцовской и материнской линии. — Княгиня фон Ауэршперг была сегодня необыкновенно мила, — сказала в тот раз Шарлотта, ее превосходительство графиня Таафе. И добавила чуть тише. — Но она совершенно согласна с князем. Или это князь согласен с ней. У славян и так много прав. И чем больше кое-кто продвигает славян, тем больше немцев с удовольствием пойдут в объятия Шенерера (10). — Это все? — поинтересовался Таафе. — Почти. Таафе подозвал слугу с подносом и взял два бокала с шампанским, затем подал жене руку и повел ее к выходу. Они прошли несколько коридоров, пока не оказались в небольшом зале со статуями небожителей — справа вечные Габсбурги, слева греческие боги. Таафе прислушался к тишине: слуга, впустивший их в зал, уже зашагал прочь. Окна здесь выходили во внутренний двор, и там сейчас никого не было, кроме императорской стражи и кайзера Франца Первого на своем постаменте. — Я надеюсь, княгиня цу Виндишгрец сегодня в не менее прекрасном настроении? — Весьма, — ответила Шарлотта. — Двенадцатого февраля мы с тобой приглашены на помолвку племянницы. — С кем? — C младшим сыном прусского князя фон Вюртемберга. — Разумно. — Разумно что? Выдавать племянницу замуж за… — … принять приглашение, конечно, — Таафе пожал плечами. — Когда пришлют официальное. Что-нибудь еще? — Князя цу Виндишгрец очень волнует чешский вопрос. Он считает, что консервативные чехи уже не те, что раньше, и очень скоро отступят под напором своих молодых коллег. А младочехам не хватит подачек, которые ты им бросаешь. И если случится кризис, ты не удержишь кабинет. — Князю следует больше волноваться о будущем своей племянницы, — сказал Таафе. — Мало ли что за человек этот младший фон Вюртемберг. Но я обязательно поговорю с ним сегодня. Идем? Шарлотта кивнула. Едва пригубив шампанское, она добавила: — Мне почему-то не нравится эта поездка в Венгрию. — Я мог бы сказать об этом раньше, — признал Таафе. Самым мягким тоном, конечно. — Всего несколько дней, Шарлотта. Третьего утром мы вернемся в Вену. — Но на самом деле ты едешь не в Будапешт и не в Сольнок. Причем у тебя хватило стыда солгать бедной Ирме про замок. — С Ирмой я все улажу. Непременно. И я повторяю, — добавил Таафе, переходя на шепот, — во всей Вене о моей поездке знает четыре человека, и среди них нет ни одного, кто служит в Хофбурге. Они вернулись в зал. Оркестр как раз заиграл котильон, самый важный танец на Балу, и Шарлотта тотчас указала Таафе на парочку в центре зала: их старшая дочь, Вильгельмина, кружилась там с молодым человеком — с сыном графа Бадени, между прочим, а значит, скоро придется подумать, хорошая ли это партия для Вильгельмины, или можно подыскать кого-нибудь получше, да и младшую дочь, Клотильду, надо будет вывозить в свет уже через год. Сам Таафе при этом несколько секунд всматривался в публику, пытаясь отыскать князя цу Виндишгрец и одновременно решить, стоит ли именно сейчас объяснять князю все перипетии, связанные с чешским вопросом, ведь князь цу Виндишгрец искренне считал, что это на нем, князе цу Виндишгрец, и зиждется вся двуединая австро-венгерская монархия. И в диалоге с ним это просто необходимо было учитывать, и Таафе умел это учитывать, потому что знал — и на Придворном Балу, и на Балу при Дворе — каждый приглашенный мнит себя бесценным для страны, но Таафе это ничуть не затрудняло и не смущало, и если бы ему, Таафе, пришлось бы разговаривать на Придворном Балу со всеми двумя тысячами гостей, он бы и тогда был готов показать каждому, как тот неоценим и важен и для его Величества, и для страны, и для него самого, министра-президента земель Австрийской короны… — Я хочу сказать тебе кое-что, Эди, — Шарлотта вдруг легко коснулась его руки, и Таафе пришлось повернуться — именно в тот момент, когда он наконец увидел князя. Который как раз прощался с британским герцогом. Выглядело это, конечно, весьма трогательно. — Да? — Понимаешь, этого всего, — Шарлотта обвела глазами зал, сверкающий роскошью и фамильными бриллиантами, — мне достаточно. Взгляд у нее был внимательный и очень цепкий — как всегда. Как всегда, она прекрасно читала его настроение, и Таафе это нравилось. Или даже льстило, сказать по правде. Таафе улыбнулся. Конечно, больше всего хотелось сказать ей, что он не знает слова «достаточно». Он промолчал. Зато разговор с князем вышел преотличным: и чешский вопрос перестал быть вопросом, и вообще оказалось, что все, кто входил в Железное Кольцо (11), по-прежнему считали, что министр-президент всего лишь выполняет их волю. Волю тех самых людей, на которых зиждется Австро-Венгрия, конечно. Дома — после полуночи, когда они вернулись с Бала — Таафе не преминул сказать об этом Шарлотте. — … они все на моей стороне, что бы кто ни говорил. Как видишь, я все прекрасно уладил. — Как всегда, — кивнула Шарлотта. — Да, как всегда, — подтвердил Таафе. — Только бежать с каждым годом приходится все быстрей. Таафе вздохнул: он ничуть не устал, наоборот, после Бала он чувствовал себя на подъеме сил. Но и вести споры ему не хотелось. — Через несколько лет все закончится, Шарлотта, — заметил он. Он не стал добавлять, что не знает точно, когда это случится. Любой крупный кризис, который он не сможет предугадать — и предотвратить — и Железное кольцо сдавит ему горло, а кайзер распрощается с «кайзеровским министром». — Ты можешь уйти на другую должность. — На какую? Стать министром юстиции? Или каким-нибудь… советником? Или может, ты считаешь, что мне стоит пойти на выборы? В этот... в парламент? — Для начала, тебе стоит приберечь свой яд, — заметила Шарлотта. — И я действительно думала, что тебя интересует внешняя политика. Кайзер доверяет тебе, как никому другому. А граф Кальноки тоже не будет сидеть в своем кресле вечно. — Никто не будет вечно сидеть в своем кресле, Шарлотта. Кроме кайзера. Но у него не кресло, а трон. Вот в чем дело. — А в Цислейтании тебе тесно, — сказала Шарлотта. Отвечать Таафе не стал. А Шарлотта выдержала паузу, как будто решала, стоит ли говорить дальше то, о чем ей так хотелось ему сказать. — Знаешь, в детстве моя няня рассказывала мне о существах, которые пьют человеческую кровь. — Вампиры, — кивнул Таафе. — Верно. Вампиры бессмертны, но они только с виду кажутся неуязвимыми. И дело даже не в том, что они боятся солнца и света, и могут существовать лишь ночью. Эта жажда крови на самом деле мучает их и сжигает. То, что дает им силы — на самом деле является их проклятием. Таафе покачал головой. — Если бы в Австро-Венгрии ресурсов и денег было бы столько же, сколько сочиняется подобных забавных историй, у правительства, то есть у меня, было бы намного меньше забот. Шарлотта это начисто проигнорировала. — Иногда, когда я смотрю на тебя, Эди, — продолжила она, — я думаю, что жажда власти — такое же проклятие. Таафе скривил губы и с трудом удержался от ответной колкости. Просто сказал: — Твоя помощь сегодня была бесценна, Шарлотта. — Я знаю, — согласилась она. И заперла дверь своей спальни. — … господин министр-президент! Голос фон Штубенберга заставляет Таафе обернуться: новенький крытый экипаж, запряженный четверкой лошадей в попонах, останавливается в двух шагах от него. — На Южный вокзал, и немедленно, — командует фон Штубенберг кучеру, едва Таафе устраивается внутри. — Ну и мороз сегодня! Кстати, господин Ригер сообщил мне, что вы решили ехать без своего камердинера. Экипаж несется вперед по мостовой, а фон Штубенберг никак не унимается. — Буду рад служить вам, господин министр-президент! Если я чем-то смогу помочь, прошу вас… — Если вы будете мне нужны, я вам об этом скажу, — отвечает Таафе. — Где фон Лютгендорф и его люди? — Подполковник сказал мне, что приедет прямо на вокзал. Как и ее превосходительство графиня Таафе, ведь так? — Совершенно верно. Таафе отдергивает занавеску в экипаже — фон Штубенберг, естественно, тут же бросается помогать. За окном мелькает отель, которым так мастерски управляет фрау Анна Захер. Единственное место в Вене, где смыкаются два мира. Эрцгерцоги и банкиры, князья и промышленники, ее Величество императрица Элизабет и дочь австрийского дипломата Альбина Вечеры, только недавно разжившегося титулом барона — все они приходят поужинать в знаменитый ресторан господина Эдуарда Захера. Или заглядывают на чашечку кофе. Или даже ведут переговоры в отдельном зале. Ведь что скрывать, немало высокородных аристократов окажется на седьмом небе, если у господина Ротшильда, который давно привык здесь обедать, найдется для них немного времени. Экипаж проезжает Оперу и сворачивает на сияющую и сверкающую Рингштрассе. Вот теперь форпост пройден, Хофбург с его испанским церемониалом остается позади, а впереди — царство вечного праздника и неизбывной роскоши, царство нуворишей, обладателей тугих и очень тугих кошельков. Всех тех людей — включая достопочтенного барона Натаниэля Ротшильда, — кто считает, что это именно на них зиждется Австро-Венгрия. Всего через полчаса Таафе идет по перрону к поезду Вена-Будапешт. Фон Лютгендорф вместе с Линкенхофером и Винклером — те едут вторым классом — ожидает его у входа в вагон и сообщает: — Господин министр-президент, я распорядился забронировать столик в вагоне-ресторане. Для вас и вашей супруги. — Благодарю, — кивает Таафе. Он входит внутрь: чемодан и дорожная сумка и впрямь на месте, а купе в первом классе оказывается просторным. Есть и маленькая гостиная — ну или кабинет, кому как угодно, и спальня. А в стены вмонтированы новомодные электрические светильники. Немедленно появляется и несносный фон Штубенберг — кладет папку с документами на столик и предлагает свою помощь — разобрать багаж, подготовить вещи на завтра. Таафе отсылает того прочь. Дежурный по вагону забирает у него цилиндр и обещает вычистить пальто от снега. — Поинтересуйтесь, пожалуйста, у моей супруги, — обращается к тому Таафе, — не желает ли она почтить меня и подполковника фон Лютгендорфа своим обществом? — Прошу прощения, господин министр-президент, — дежурный и не медлит с ответом, — но ее Превосходительство уже велела передать вам, что неважно себя чувствует. — Какая жалость, — говорит Таафе. Он, впрочем, уже и не надеется хорошо провести вечер. Пожимает плечами и вместе с подполковником отправляется в вагон-ресторан. — Вы когда-нибудь раньше бывали в Зибенбюргене, подполковник? — спрашивает Таафе. И получает в ответ немыслимое количество сведений о коронной земле, куда держит путь: оказывается, что фон Лютгендорф провел там несколько лет в детстве, а позже служил в венгерском полку, стоявшем неподалеку от Тимишоары. Еще фон Лютгендорф считает, что в Зибенбюргене будет ровно также холодно, как сейчас в Вене. Но ни в коем случае не холоднее. Даже в горах. Таафе пропускает пару рюмок арманьяка и уходит к себе. Дежурный по вагону желает ему спокойной ночи и сообщает, что подаст завтрак в шесть утра. Очень хочется постучаться в дверь соседнего купе. Таафе решает, что это будет слишком. Лучше уж он потом, когда вернется — а вернется он непременно с победой, а если не с победой, то со знанием, как ему победить — поговорит с Шарлоттой. О том, что такое «достаточно». О том, почему ему недостаточно того, что достаточно ей. О том, что он вообще собирается делать дальше. Если бы, конечно, он сам знал точно, что ему делать дальше. Таафе раздевается. Выключает свет и забирается под одеяло. Сегодня ему очень сильно не хватает кого-нибудь рядом. На ум приходит дама в мехах у кафе «Гринштайдл» и ее замерзший кавалер с посиневшим от холода лицом, и Таафе думает, что смог бы и сам согреть ее. Для начала он бы просто прогнал того глупого вояку, а потом снял бы с нее шубу. Таафе закрывает глаза и представляет, как бы он это с ней сделал. Еще он ловит себя на мысли, что в Зибенбюрген поедет один, без Шарлотты. Наверняка там есть и более сговорчивые женщины. Не обязательно те, которые живут и работают в борделе, а просто хорошие, приличные женщины. Но сговорчивые. И перед встречей с князем Минчаковым ему бы не помешало отдохнуть. Возможно, даже фон Штубенберг поймет, если ему намекнуть: обещал же он свою помощь, вот пусть и помогает. Сон приходит быстро. Он, Таафе, сидит за столом в своем кабинете и читает двенадцатый том «Кронпринцева труда». Причем читает вслух. — ... граф Таафе признан виновным во всех преступлениях против народов коронных земель Австро-Венгрии и приговаривается… Дочитать он просто не успевает — просыпается. Садится в постели. Прислушивается, как поезд отстукивает милю за милей. Это успокаивает, это очень успокаивает. Рукой Таафе нашаривает шнурок от светильника на стене и наконец включает свет — и тут же на секунду превращается в холодный камень. Ему вдруг кажется, что вместо папки с документами на столике и вправду лежит тот проклятый двенадцатый том. Таафе даже вскакивает, чтобы проверить: конечно, никакого «Кронпринцева труда» здесь и в помине нет. Книга осталась в Моденском дворце. Это хорошо, решает Таафе. Он снова выключает свет и опять пытается вспомнить ту даму, кутавшуюся в шубу, и ее переливчатый нежный смех. Спустя несколько минут ему все-таки удается уснуть.