Все царства мира и славу их

Дежурный будит его рано утром, ни свет, ни заря, когда поезд все еще ползет в сторону Будапешта. Шарлотта завтракает в своем купе и не желает даже приоткрыть дверь. Ну хотя бы кофе здесь варят хорошо. В Будапеште поезд стоит долго. Светает. Таафе берется за документы, которые для него приготовил Ригер. Заново перечитывает биографию князя Минчакова, как будто будапештский вокзал за окнами купе чем-то может ему помочь. На миг Таафе даже жалеет, что сам никогда не был в России — наверняка нынешний министр иностранных дел граф Кальноки, в молодости служивший в посольстве в Санкт-Петербурге и знакомый со всем цветом русской аристократии, куда лучше него знает, как говорить с Минчаковым. Вот только Минчаков пожелал встретиться с ним, с Таафе. Наконец поезд трогается, со свистом и ревом откатывается назад из-под здания вокзала и берет курс на юго-восток. Таафе приказывает дежурному сварить еще кофе и до конца отдернуть занавески на окнах. Выглядывает наружу. Снега здесь нет, а над венгерскими деревушками толстым ровным слоем стелется туман, как будто его намазали на землю, словно масло на хлеб. Солнце скрыто за облаками, и даже потом, в полдень небо остается серым и вязким. В купе как раз стучится фон Лютгендорф. — Я только что получил телеграмму из Моденского дворца, — докладывает тот, — от господина Блуменштока. — Никаких новостей нет? — Так точно, господин министр-президент. — Ну и отлично. Обедать Таафе тоже отправляется в обществе фон Лютгендорфа. А Шарлотту видит только на перроне в Сольноке. Рядом суетится фон Штубенберг — тот, конечно, изо всех сил старается быть полезным, и вместо дежурных берется переносить дорожные чемоданы и сумки в следующий поезд. Таафе подает Шарлотте руку и сам доводит до экипажа: там их ждут люди, которых еще в Вене инструктировал Блуменшток. Дальше Таафе едет инкогнито, а Шарлотта остается в Сольноке. — Я надеюсь, Эди, что ты знаешь, что делаешь, — говорит она на прощание. Таафе пожимает плечами. Разумеется, он знает, что делает. В маленьком купе — ничего лучшего в здешнем первом классе нет, да Таафе и не собирается привлекать внимание к собственной персоне — его уже ждет фон Лютгендорф. Разговор на этот раз идет не о Минчакове. Подполковник только вчера получил интересные сведения из Генштаба от своего младшего брата Карла фон Лютгендорфа. — Выходит, даже турки покупают больше новой военной техники, чем мы, — жалуется фон Лютгендорф. — А выучка! А школа? Я не знаю ни одного человека в Генштабе, который был бы гением стратегии. Отчасти это потому, что мы давно не воевали. — И слава Создателю, — замечает Таафе. — Но насчет военной техники вы, в общем, правы. Часы в жилетном кармане — как и часы на стенке купе — показывают три часа дня, когда поезд достигает конечной станции, крошечного городка, названия которого Таафе никогда не слышал. Здесь, как и в Вене, царствует зима, только совсем иная, чем в столице по ту сторону Лейты — здесь зима какая-то дикая и варварская. Каждая крыша засыпана снегом в половину человеческого роста, каждая улочка завалена сугробами. Да и перрон, разумеется, вовсе не расчищен, как следует. А воздух кажется особенно морозным и колким. Два нанятых экипажа ждут у выхода со станции: все идет ровно так, как организовали Ригер и фон Лютгендорф. — Мы уже в предгорьях, — замечает фон Лютгендорф, указывая рукой куда-то вдаль, к низко плывущим сизоватым облакам. — А поедем вон к тому перевалу. Таафе проходит к первому экипажу. Линкенхофер и Винклер откланиваются, а фон Штубенберг распахивает дверь. Таафе устраивается внутри вместе с фон Лютгендорфом и тогда слышит голос фон Штубенберга: — Как жаль, что здесь нет зубчатого поезда! — рассказывает тот кому-то. Видимо, Линкенхоферу и Винклеру. — Я как-то был в Швейцарии, в Риги, вот там совсем другое дело! У нас наверно только в Зальцбурге да в Ахензее такое есть, да разве это можно сравнить... Дорога идет по накатанной колее в гору, змеей обвивая засыпанные снегом холмы. От предложенной шубы Таафе, естественно, отказывается: по плану они должны очень скоро — максимум через пару часов — прибыть в гостиницу около перевала. Так и выходит. Постояльцев в гостинице нет — кроме Таафе и его людей здесь больше никого не ждут. За окном уже смеркается, а в большом зале горит камин. Фон Лютгендорф подходит ближе к огню, снимает перчатки и касается обеими ладонями стенки, выложенной плиткой. Можно наконец отдохнуть. Утром князь Минчаков — а точнее, некий венгерский аристократ, решивший поспособствовать переговорам — должен прислать карету на полозьях. На переговоры остается лишь один день, и Таафе пока не знает, много это или мало. Но про Минчакова решает уточнить. — Да, они именно так и передали, господин министр-президент, — отвечает фон Лютгендорф. И добавляет. — Знаете, а ведь в России зимой ездят только на санях! В зал как раз входит хозяйка гостиницы. Объявляет о том, что ужин она подаст к восьми вечера, и что все комнаты готовы. На вид ей лет тридцать пять, и она все еще очень хороша собой: с румянцем на лице, не тростиночка, но стройная. А глаза у нее искрятся какой-то неподдельной добротой. Таафе решает уйти в свою комнату. Он уже стоит на пороге и собирается закрыть за собой дверь, когда вдруг слышит за спиной на венгерском: — Ну и сугробы здесь у вас, госпожа Миклошне! — фон Штубенберг, по-видимому, тоже считает хозяйку достаточно миловидной. — А вы здесь всегда жили? — Как замуж вышла, — отвечает та. — Постояльцев, наверно, много? — Нет, что вы. К нам все больше на охоту господа приезжают. — А в Швейцарии в таких местах строят зубчатую железную дорогу, — не унимается фон Штубенберг. Он даже подтягивает себе стул к камину и садится, положив ногу на ногу. — Вот бы и у вас построить, прямо наверх, в горы! Таафе оборачивается: проклятые швейцарские зубчатые дороги, о которых фон Штубенберг вспоминает когда надо и не надо, начинают раздражать. И в этот момент видит лицо хозяйки: румянец будто растаял, да и глаза у нее больше не сияют. — Наверх-то зачем, — говорит она. — Там же совсем нет ничего. Только развалины эти… недобрые. — Это почему? — У меня там муж сгинул, — признается она. — На охоту зимой пошел, и все. Да и раньше народ говорил, не стоит туда ходить. Замок там раньше был, давным-давно, а теперь все сгнило да рассыпалось. Нехорошее место, гиблое. Фон Штубенберг хмыкает. Таафе качает головой и все-таки закрывает за собой дверь. И тотчас слышит голос хозяйки: — Надо же, а это кто такие? Я же больше гостей не жду. Через минуту в комнату Таафе — тот как раз успевает снять пальто — стучится фон Лютгендорф. — Господин министр-президент, — докладывает тот, — похоже, наши русские друзья решили не тянуть со встречей. За нами только что прислали экипаж! Так и сказали: от князя Минчакова. — Какое поразительное совпадение, — Таафе пожимает плечами. — И вы, подполковник, конечно, уверены, что это не граф Кальноки решил заманить нас в ловушку, чтобы потом сделать доклад его Величеству о моих забавных приключениях в горах? — Я уверен, — кивает фон Лютгендорф. — Кучер назвал пароль. Таафе опускается на стул около кровати. — Я должен оставить кого-то одного здесь, — говорит он. — На тот случай, если из Вены придет корреспонденция. — Мы это обсуждали, господин министр-президент. На почтовой станции — помните, мы проезжали мимо? — дежурит четыре моих человека. На заставе целый отряд, и на вокзале я оставил связных. А с собой я бы взял в первую очередь охрану, для этого у нас и есть Линкенхофер и Винклер. Я отобрал лучших из лучших, они не подведут. — Фон Штубенберг очень хочет отличиться, если вы заметили. И он тоже бывший офицер. — Я заметил, — кивает фон Лютгендорф. — Это, разумеется, решать вам, господин министр-президент. Но, если позволите, я бы не менял планы. С минуту Таафе пытается понять, нужен ли ему будет личный секретарь там, на переговорах с князем Минчаковым. И почему князь Минчаков решает форсировать эти переговоры, даже экипаж вон прислал загодя. — Планы уже поменялись, — говорит Таафе. — Сообщите фон Штубенбергу, что у него есть возможность заняться чем-то полезным, а не бесконечно напоминать мне о том, что в Австро-Венгрии не хватает зубчатых дорог. Представьте себе, я в курсе. — Как прикажете, господин министр-президент. Таафе меряет шагами комнату. Раздражение никуда не исчезает. К тому же, он ловит себя на мысли о том, что и ехать ему сейчас никуда не хочется. Почему бы не подождать до утра? Почему бы не подождать, пока хозяйка заварит кофе, принесет ужин, а потом он выспится. Удивительно, как это можно устать в дороге, ничего по сути не делая. Об усталости Таафе решает забыть. В конце концов, он сюда ехал не отдыхать. И лишние полдня, даже лишний час в обществе князя Минчакова — это лишний шанс на победу. Значит, и раздумывать здесь не о чем. — Куда же это вы собрались, — поражается хозяйка, когда фон Лютгендорф сообщает об их немедленном отъезде. — Темно уже, да и ужин скоро поспеет! И мороз на улице какой трескучий! Таафе как раз выходит из комнаты. Фон Штубенберг подает ему цилиндр, и в этот момент Таафе снова смотрит на хозяйку. Взгляды их встречаются, да и она, похоже, уже поняла, по чьему приказу ее гости не остаются ночевать. Она улыбается. Улыбается так, что теперь ему очень хочется остаться — наверно потому, что он вспоминает последние слова Шарлотты. Знает ли он, что он делает? Конечно, знает. Как и сейчас — знает о том, что ему очень хочется найти повод и никуда не ехать в эту темень и стужу, и повод в общем-то он уже нашел. Он снова разглядывает хозяйку — точнее, ее фигуру с высокой грудью и тонкой талией, опоясанной широким вышитым ремнем — хороша, очень хороша! Он уже представляет, как можно расстегнуть на ней этот широкий ремень, и развязать тугую тесемку на груди, и думает, что уезжать сейчас точно никуда не надо... Это наваждение Таафе сбрасывает, стряхивает с себя. И произносит вслух: — Едем, господа. Перед гостиницей и вправду стоит запряженный шестеркой экипаж — карета, поставленная на полозья, просторная и новенькая, если не сказать роскошная. Внутри мех, бархат, и можно даже вытянуть ноги. Похоже, князь Минчаков или скорее тот местный помещик, поспособствовавший встрече, побоялся ударить лицом в грязь. Кучер — Таафе даже не запоминает его лица — припускает коней. Похоже, едут они по той самой дороге, по которой прибыли с того полустанка в гостиницу: по накатанной колее. А потом экипаж резко сворачивает в сторону. И мчится вверх. — Не заметил, чтобы здесь была дорога в гору, — бурчит фон Лютгендорф. — Надо же! — И ее расчистили, господин подполковник, — говорит фон Штубенберг. — Подумать только! Оба замолкают, а Таафе думает, что если даже дорогу ради его приезда расчистили, можно было ехать и в том экипаже, который для него организовал Блуменшток. На всякий случай. Или взять с собой отряд с заставы. Раздражение снова никуда не уходит. Наоборот, его все больше злит то, как фон Штубенберг, сидящий ровно напротив, то и дело растирает глаза руками. И как Линкенхофер, «лучший из лучших», клюет носом. Даже фон Лютгендорф — и тот сейчас сражается с зевотой, прикрывая рукой рот. — Подполковник, — обращается Таафе. — Вы забываете о том, где мы с вами находимся. Тот немедленно вскакивает, выпрямляется и принимается извиняться. Но больше всего Таафе злит не это — а то, что спать теперь хочется ему самому, и на краю сознания тлеет мысль о том, что ни дремать, ни спать сейчас нельзя, ни в коем случае нельзя. И опасно. Почему опасно, он не понимает. Объясняет себе просто: кругом горы. В горах надо быть осторожным. Таафе все-таки закрывает глаза — он даже обещает себе, что посидит так лишь десять секунд, и ни одной больше — и вот тогда слышит треск, пугающий и страшный. Треск становится все громче и переходит в утробный рокот, будто на них с неба падает что-то огромное, сносит в сторону и давит. От резкого удара дверь в экипаже распахивается настежь, и Таафе видит луну на небе, совершенно белую и немыслимо яркую, и вспоминает: — … нехорошее место, гиблое. Луна становится нестерпимо ближе, обжигает его сразу огнем и холодом, и он теряет сознание.