Все царства мира и славу их

Он открывает глаза. Озирается, несколько раз моргает и все равно ничего не видит. Минута-другая, и зрение привыкает к темноте. Он в каком-то зале. Высокие потолки, каменные стены, стрельчатые окна. И колонны. Похоже на старинный замок. Надо же. Болит голова. И — вот же странно — он не может двигаться. Таафе со всей силой подается вперед, и что-то неприятно впивается ему в руки. Встать не получается. Тогда он понимает, что привязан. Привязан за руки, за предплечья к какому-то креслу, к подлокотникам. И еще ему холодно, потому что с него, выходит, сняли пальто. Он разом вспоминает все, что с ним случилось — экипаж, посланный князем Минчаковым, прибыл слишком рано, можно было не спешить, но он сам решил ехать, вот они и поехали, дорога шла в гору, все выше и выше, а потом сверху что-то упало. И вот теперь он здесь. Нападение, думает Таафе. Он немедленно начинает злиться — на фон Лютгендорфа, конечно. На себя самого тоже, но больше всего на подполковника. Это, в конце концов, была его зона ответственности. И где теперь те хваленые «лучшие из лучших»? Где Линкенхофер? Где те четверо, оставшиеся дежурить на почтовой станции? Если его похитители просто хотят денег, не проблема. Этот вопрос можно уладить очень быстро. Главное, чтобы об этом глупом недоразумении не узнали в Вене. Точнее, в Хофбурге. Вот этого точно не нужно. А остальное, если честно, не имеет значения. Таафе пытается предположить, какую сумму за него запросят. Еще он пытается понять, имеет ли князь Минчаков к этому какое-то отношение. Нет, не может быть, решает он. Скорее всего, за экипажем просто шла слежка. Или кто-то перехватил письмо Минчакова. Или подкупил кучера. Да, нельзя было спешить и садиться в этот экипаж. Надо было подождать до утра. Проверить. Взять с собой людей, которые остались на почтовой станции. И сообщить на заставу. Не важно, думает Таафе. Теперь придется подождать. И договариваться. И пусть уже отдадут пальто. Черт возьми, здесь холодно! На ум ему приходит, что это могут быть венгерские националисты или еще какие-нибудь революционеры. В таком случае они захотят не только денег. Они потребуют чего-нибудь еще. Выпустить кого-нибудь из тюрьмы. На что-нибудь повлиять. Или, того хуже, полную самостоятельность Венгрии. Можно подумать, это от него как-то зависит. Ну что ж, Блуменшток обещал придумать легенду даже на тот случай, если в Хофбурге или на Балльхаусплатц пронюхают о встрече с Минчаковым. Таафе пытается выпрямиться — насколько может — и решает, что сможет договориться с кем угодно. Да хоть с самим чертом. Стоит ему только подумать об этом, как в зале зажигаются все свечи на канделябрах и люстрах. Таафе снова моргает, снова пытается привыкнуть — теперь к яркому свету. И слышит шаги. Створки огромной резной двери распахиваются. Таафе успевает подумать, что менее всего он бы сейчас хотел видеть здесь кайзера. Лучше уж вести переговоры с дьяволом, чем объясняться с его Величеством. Но на пороге стоит не кайзер и не дьявол, а высокий стройный человек в темном тяжелом плаще. В первую секунду Таафе даже задумывается, что это за странный покрой одежды. Наверняка что-то местное, народное. Каждый шаг гулко отдается в каменных плитах. Таафе вглядывается в человека, который носит плащ и который сейчас идет к нему. Точеные черты лица будто проступают из тьмы. А потом Таафе его узнает. Разумеется, сперва не верит. Зажмуривает и открывает глаза. Ловит себя на мысли, что тот почти не изменился. Разве что волосы отпустил. А бледная кожа теперь кажется едва ли не прозрачной. Это, наверно, из-за освещения. Невозможное становится возможным. — Ваше Высочество, — произносит Таафе, чуть склоняя голову. — Граф Таафе, — отвечает кронпринц. Таафе совершает все мыслимые и немыслимые вычисления в уме: кронпринц пустил себе пулю в голову. Кронпринц был мертв. Кронпринца похоронили. В императорском склепе под Капуцинеркирхе. По всем традициям и обрядам. Рядом с другими Габсбургами. Это точно. Таафе сам видел мертвое тело. И не только Таафе: врач, кайзер, полиция. — Вы знаете, какой сегодня день, граф Таафе? — спрашивает кронпринц. Дотянуться до часов в жилетном кармане Таафе не может. Он вообще, если честно, с трудом может пошевелиться. Но почему-то предполагает, что полночь уже наступила. — Тридцатое января, — говорит Таафе. — Да, — кронпринц наконец останавливается в шаге от Таафе. Позволяет себя рассмотреть — нет, это он сам сейчас рассматривает Таафе. Изучает и разглядывает. — И вы, граф Таафе, разумеется, помните, что случилось со мной четыре года назад? — Вы выбрали добровольный уход из жизни, ваше Высочество. Кронпринц чуть усмехается: тому, очевидно, нравится, как Таафе разгадывает эту загадку. — А вы сделали все, чтобы мне в этот день никто не мешал, — замечает кронпринц. — Я так и не решил, следует ли мне благодарить вас за это или нет. Впрочем, мы еще вернемся к этому вопросу. Вам не кажется, что вы сильно ошибались во мне, граф Таафе? На всякий случай Таафе решает согласиться. — Очевидно, ваше Высочество. — Вы ошибались, — повторяет кронпринц. — Теперь вам придется это признать. Я выбрал бессмертие, граф Таафе. Тридцатого января я родился заново. Таафе ничего не понимает: в принципе, он может признать что угодно, если так будет нужно. Даже то, что солнце на небе синее, в Вене на деревьях живут тигры и львы, и каждую ночь Франц Первый сходит со своего постамента и отправляется на ночное совещание в Хофбурге. Он может признать и любую свою ошибку или просчет: это вообще никогда не было проблемой. Особенно, если от этого зависит, выберется ли он живым из этого замка. Который ему уже совсем не нравится. Но он действительно ничего не понимает. И вот тогда кронпринц складывает руки на груди и улыбается еще шире, его рот приоткрывается, и Таафе вдруг видит крупные резцы на верхней челюсти. Выглядят они очень странно, думает Таафе. Обычно резцы не бывают такими длинными. Да и кронпринца он все еще помнит, и помнит неплохо, и если бы у того были настолько необычные зубы, он бы заметил раньше. Не зубы. Клыки. Клыки, чтобы пить чужую кровь. Ради вечной жизни, конечно. Это слишком невероятно и слишком страшно, чтобы сразу поверить, и Таафе переспрашивает: — Бессмертие? — Именно так, граф Таафе. Таафе не знает, что отвечать. И о чем говорить. Он слишком многого не знает: где его люди, например, где фон Лютгендорф, который лично отвечает за его, Таафе, безопасность, живы ли они все, кто еще в этом замке, и где русский князь Минчаков. Но с чего-то надо начать. С Минчакова, например. — Позвольте спросить, ваше Высочество, — обращается Таафе, — его светлость князь Минчаков тоже сейчас является вашим гостем? — Нет, — отвечает кронпринц, качая головой. — Князь Минчаков сейчас, видимо, ищет вас. — Если он будет искать меня слишком долго, это может привести к не очень приятным последствиям. — Для кого, граф Таафе? Для вас? — Для государства. Если наша встреча будет сорвана... — ... будут сорваны переговоры, в которых вы и так не имели никакого права участвовать, — заканчивает кронпринц. — Вам не стоит беспокоиться о князе. Со временем я улажу все вопросы с Российской империей и восстановлю добрые отношения с Санкт-Петербургом. Вот оно как. У кронпринца есть планы. Насчет Российской империи, например. Ну конечно, думает Таафе, у кронпринца есть планы. Иначе он, Таафе, не оказался бы здесь. — Как я рад это слышать, ваше Высочество. — Я даже могу сказать большее, — продолжает кронпринц. — Мои слуги действительно перехватили несколько писем. Вас, должно быть, удивляет моя предельная откровенность, граф Таафе? — Весьма, — признает Таафе. — Зря, — кронпринц пожимает плечами. — Из нас двоих обычно лжете вы, а не я. Поэтому мне нет смысла скрывать, что князя Минчакова мы сегодня не ждем. — Вам было нужно, чтобы сюда приехал я сам. — Разумеется, — кивает кронпринц. — Только учтите, граф Таафе. Вы здесь не у меня в гостях, как вы изволили выразиться. Я уже понял, думает Таафе. Что я не в гостях. — Вы прибыли на свой собственный суд, граф Таафе. Кронпринц вдруг делает шаг вперед и оказывается совсем рядом, совсем вплотную к Таафе. Бежать некуда. Только бы быстро, произносит Таафе про себя. Только бы быстро. На руках у кронпринца не ногти, а скорее когти — странно, что и это Таафе заметил только сейчас, и теперь ему очень хочется зажмуриться. Особенно, когда кронпринц неожиданно распускает узел на его галстуке и расстегивает две верхних пуговицы на рубашке. И холодными ледяными пальцами — с когтями — проводит по коже, будто пытается что-то нащупать — яремную вену, наверно, или даже сонную артерию. Заставляет Таафе запрокинуть голову — теперь Таафе смотрит в сводчатый каменный потолок и почти ничего не видит. И да, это хорошо, ничего не видеть. Неожиданно кронпринц отпускает его. Делает шаг назад и снова его рассматривает. Таафе чувствует, как по шее стекает холодный пот. А еще ему кажется, что он забыл, как дышать, и теперь учится снова, и никак не может насытиться воздухом, который вдыхает. — Начнем, — произносит кронпринц.