Все царства мира и славу их

Кронпринц взмахивает рукой, и огромная дверь тотчас отворяется снова. Издалека слышится гул — будто по коридору идет отряд или целый полк, и одновременно рядом с полком бежит любопытная публика. Так и есть. Печатая шаг, в зал входит целая процессия. И это действительно отряд, понимает Таафе. Или даже маленькая армия. Вот только формы у этой армии пока нет. Первый солдат одет в лохмотья: когда-то это был роскошный мундир с эполетами, и один эполет до сих пор болтается на плече. А на коленях дыры. Да и сам мундир такой, что кажется, тронешь — рассыпется. Второй носит проржавевшую кирасу и держит алебарду в руке. Третий, похоже, одет в ночную рубаху, опоясанную тяжелой перевязью с ножнами. Четвертый совсем босой, с синими когтями и красными мозолями на голых ступнях, зато подбитый мехом венгерский гусарский мундир у него совершенно целый, новехонький. Пятый и шестой точно близнецы, у них одинаковые фуражки с кокардами и нет рук по локоть: будто оторвало пушечным выстрелом или разрывом гранаты. Седьмой, кажется, служил в Генштабе: зеленый мундир с начищенными пуговицами и блестящие натертые ваксой сапоги, и если бы не лицо — с впалыми щеками и глазами, из которых стекает белесый гной, его можно было бы принять за человека. Лица, вот именно. Какие же жуткие у них лица, думает Таафе. Точно они все вылезли из могил, где провалялись несколько дней — или веков? Он вдруг понимает, что это так и есть. Вылезли из могил. Впрочем, не все в этой армии гниют заживо: у некоторых офицеров лица все-таки холеные. И они ничуть не похожи на трупы, они похожи на офицеров, которые только что прошлись парадом по Рингштрассе и приветствовали кайзера громогласным «ура». Их все равно выдают клыки. И глаза — блестящие, хищные, с какой-то чернотой на дне. Таафе переводит взгляд на кронпринца: тот все еще похож на человека. Это ничуть не успокаивает. — Смирно! — командует кронпринц, и его адская армия немедленно прекращает печатать шаг. Этой строевой выучке позавидовали бы даже гвардейцы в Хофбурге, думает Таафе. Впрочем, он не военный и может ошибаться. Зато вон кронпринц военный — его Величество пожаловал сыну Орден Золотого руна и звание командующего девятнадцатым пехотным полком в тот самый день, когда кронпринц появился на свет, пусть злые языки и говорят, что кронпринц поначалу не очень-то любил воинскую дисциплину и хотел заниматься естественными науками, что поделать, о детстве кронпринца наслышан даже Таафе — и все-таки, кронпринцу, наверно, можно доверять во всем, что касается строевой подготовки, и не только, если кронпринцу дать армию, он ее обязательно вооружит: раздаст мушкеты, алебарды, сабли и современные прусские винтовки. — Вольно! — слышит Таафе. Солдаты кронпринца продолжают держать строй. Разглядывают Таафе. С интересом. Таафе предпочитает не задумываться, что это за интерес. В зал тем временем вносят и расставляют скамьи, и стук тяжелого дерева отдается по каменным плитам. А потом двери распахиваются снова, и на пороге возникает другая процессия: уже не армия. Жены, сестры и матери солдат. Выглядят они в целом куда лучше — возможно потому, что умерли не на поле боя. Некоторые все равно носят лохмотья, зато на шеях у других сверкают драгоценности, а вечерние платья и замысловатые прически сделали бы честь Балу при Дворе. Дамы рассаживаются по скамьям: чинно, как на приеме в Хофбурге. — Граждане, — обращается кронпринц, протягивая руки в приветственном жесте. — Граждане! И Таафе понимает, что кронпринц не шутит. Тот действительно считает этих людей — этих, точнее, давно-совсем-не-людей — своими гражданами. Не подданными, а гражданами. Он что, уже объявил Республику? Именно поэтому в зале нет трона. Кронпринц расхаживает взад и вперед по залу, с гордостью рассматривает свою армию и галантно кланяется дамам. Но трона здесь нет. Таафе вспоминает восемьдесят восьмой год, и выставку в Вене, и как кронпринц первый раз в жизни почувствовал себя кронпринцем и наследником Габсбургов, и заставил его, Таафе, прервать речь на открытии выставки и уйти, а затем выступил сам. Кронпринц тогда говорил о новом прекрасном мире. Который они вместе построят. С народом, конечно, не с Таафе. Потом кронпринц спустился к толпе. И был вместе со своим народом, наплевал на охрану и собственную безопасность, пожимал руки каждому — и аристократу, и простолюдину, и был принят как равный среди равных, и вся Вена, казалось, ликовала от такого прекраснодушия и благородства. — Я собрал вас на суд, — продолжает кронпринц, прижимая правую руку к сердцу. — Я собрал вас здесь, чтобы этот суд был справедливым. Ввести остальных подозреваемых в пособничестве! Вот теперь Таафе видит своих людей. Он и рад, и одновременно не рад знать, что они живы. В глубине души он не сомневается, что им было бы лучше побыстрее умереть. — Господин министр-президент! Это, конечно, фон Штубенберг. Кто же еще. А Линкенхофер и фон Лютгендорф молчат. И смотрят — нет, не спокойнее — выдержаннее, хотя фон Лютгендорф хмурит брови. Табельное оружие у них явно отобрали, зато руки по крайней мере не связаны и не скованы. К каждому приставлено по солдату — эти вроде бы носят форму времен Меттерниха и выглядят так, будто именно во времена Меттерниха их положили в могилы — и каждого держат на мушке. Впрочем, насчет Меттерниха Таафе не уверен. Вот фон Лютгендорф знает точно. Может, он даже знает, как отсюда сбежать. Может, у него и на этот счет есть план. — Когда я думаю о своей родине, — начинает кронпринц, — мне всякий раз становится тяжело на душе. Моя любимая Венгрия, моя дорогая Богемия, моя прекрасная Хорватия, моя великолепная Славония, ставший мне домом Зибенбюрген — все они стонут от горя. Моя земля кричит от боли, ибо ее заключили в тиски. И как страшно понимать, что причиной тому стала моя родная Вена. Очень хочется закрыть глаза. Представить, что он в своем кабинете. В Моденском дворце. У него не болит голова. Ему не холодно. Таафе на секунду зажмуривается. Да. Вот так. Он сидит за своим столом. В кабинет входят Вилигут и Майсснер. Адской армии не существует. Это так просто. Потому что какая адская армия, когда Вилигут и Майсснер одновременно щелкают каблуками? Вилигут молодец, Вилигуту наконец удалось выкрасть рукопись: очередная статья Юлиуса Феликса, над которой будет ахать и охать вся Вена. Какая смелость, какая дерзость, ах, кто же этот неизвестный рыцарь пера. Статья выйдет в следующем номере «Wiener Tagblatt». Это если Шенерер не успеет. А Шенерер успеет... — ... страшная болезнь, сделавшая мою страну немощной... Ничего не получается, совсем ничего, и Таафе открывает глаза. Видит, как на него косится солдат замогильной армии, поправляя ружье на плече. Видит, как его с подозрением рассматривают дамы в вечерних туалетах. — Имя этой болезни — ложь. Таафе выпрямляется, резко вскидывает голову: в висках гремит и колотит. Он даже не сомневается, о чем сейчас пойдет разговор. Конечно, о свободе прессы. О цензуре: ну что поделать, кайзер не любит критики, можно подумать, ее вообще кто-то любит. О том, что несколько лет назад Морис Шепс, друг кронпринца, был вынужден продать свою долю в «Neuer Wiener Blatt» и начать все заново. … а Шенерер тогда все-таки успел разгромить издательство по ложному сигналу. И никто, никто в Вене так и не узнал, кто же скрывается под псевдонимом Юлиус Феликс, и скандала в тот раз удалось избежать, как и позже, когда кронпринц все-таки подписал ту бумагу под названием Новая Конституция Европы, между прочим, совершенно бессмысленную, пусть кайзер так и не считал, кайзер считал, что после этого его наследник должен был уехать в Берлин, учиться у Вильгельма Второго железной прусской дисциплине, и бросить ту глупую девочку, глупую и очень смелую, звали ее, кажется, Мария фон Вечера, дочь дипломата-нувориша, она ведь действительно влюбилась и хотела покончить жизнь вместе с ним, с кронпринцем, и даже посмела ударить его, Таафе, настолько, что ему захотелось ударить в ответ — вот, посмотри, дурочка, чего стоит кронпринцева любовь и верность, да и кронпринц должен был знать, что в мир иной он отправится один, так ему и надо, но кто же мог подумать, что на самом деле кронпринц вообще не собирался умирать… — … и цинизм, — заканчивает кронпринц. — «Для спокойствия и гармонии в стране, все народы Австро-Венгрии должны быть немножко чем-то недовольны» (12). Вам знакома эта фраза? Таафе решает промолчать: есть случаи, когда говорить нет смысла. — Отвечайте, граф Таафе! Вам знакома эта фраза? Фон Лютгендорф переглядывается с фон Штубенбергом. Линкенхофер хмурится и смотрит себе под ноги. Разумеется, они знают. Все знают. — Да, — признает Таафе. — Неужели я в чем-то ошибся, ваше Высочество? — Вы здесь не для того, чтобы задавать вопросы. — Прошу прощения, ваше Высочество. — Вы еще будете просить прощения по-настоящему, — обещает кронпринц. — Только не передо мной, граф Таафе. А перед чехами, немцами, поляками, словенами, перед всеми народами коронных земель, которых вы так подло обманули. Это же вы так искусно стравливали чехов с немцами, поляков с русинами, а словенов с итальянцами. — Позволю себе заметить, ваше Высочество, вы несколько преувеличиваете мою роль в этих исторических конфликтах, — не выдерживает Таафе. — Которые начались задолго до моего рождения. Кронпринц не обращает на него никакого внимания. С прямой спиной, с идеальной выправкой он в этот миг смотрит на свою адскую армию, и каждый солдат вознаграждает его преданным взглядом в ответ. Они действительно рады служить ему, понимает Таафе. Они верят. И поверят тому, что сейчас скажет кронпринц в своей обвинительной речи. — Вы пообещали чехам «примирение», — продолжает тот. — Вы отдали им Пражский университет, сделали чешский язык официальным в Судетах (13). Вот только чехи хотят большего, они хотят быть наравне с Венгрией, и вы прекрасно это знаете. Как знаете и то, что они никогда не получат того, чего желают. Все эти десять лет, что вы у власти, граф Таафе, все эти десять лет вы бесстыдно обманывали чехов. Вы словно держите морковку под носом у осла, и осел идет, куда нужно вам. «Естественно, — хочется ответить Таафе. — Потому что он осел.» В этот раз он сдерживается. И пытается выстроить стратегию: если он сразу со всем согласится, во всем признается и раскается, кронпринц ему не поверит. Тот слишком хорошо знает его, Таафе. Значит, надо потянуть время. — Теперь немцы злы на чехов, — говорит кронпринц, — а чехи не любят нас за то, что получили не все. Вы столкнули два народа, и о чудо, никто даже не заметил, что это сделали вы. И чехи, и немцы — теперь все идут к вам на поклон, и всякий раз вы готовы дать им какую-нибудь подачку. Чтобы выглядеть единственным спасителем и благодетелем в их глазах. Ну что ж, скажите теперь хоть что-нибудь в свое оправдание, граф Таафе. — Чехи больше не бойкотируют Рейхсрат. Они участвуют в общественной жизни Австро-Венгрии наравне с остальными народами. — Как ловко вы врете, граф Таафе, — кронпринц складывает руки на груди. — Да, они до сих пор вам верят, и ваше Железное кольцо в Рейхсрате, куда вы втащили и чехов, и поляков и даже клерикалов — голосует за те законы, которые выгодны вам. Несмотря на то, что чехи все еще ждут равенства, а поляки грезят о независимости. И никогда не дождутся. Кого вы пытаетесь обмануть здесь, граф Таафе? Таафе не отвечает. На ум ему приходит тот разговор с Шарлоттой, и сейчас бы Таафе сто тысяч раз согласился бы с ней, признал бы свою неправоту, доверился бы ее чутью и остался бы в Вене. Вот только жалеть уже не о чем, теперь надо вспомнить, что Шарлотта в тот раз говорила о вампирах. И все остальное, что он о них еще слышал. Вампиры не любят свет? Днем они спят, а ночью действуют? Это значит, что жить ему осталось несколько часов. До рассвета. Если, конечно, кронпринц не решит оставить его у себя. Суд, в конце концов, возьмет время. Допросы, свидетели, показания. Если кронпринцу вообще нужен этот суд. Может, тому просто нужен пленник. Посадит в какой-нибудь подвал — где холодно — и тогда есть надежда выжить. Если его все-таки найдут. Если Винклер сообразит, что надо немедленно сообщить на заставу и снарядить отряд в горы. И, разумеется, послать телеграмму в Вену — Блуменштоку. — Отвечайте, граф Таафе, — требует кронпринц. — Признайте, что вы не стеснялись никаких способов, чтобы захватить и удержать свою власть. — Я признаю то, что всегда умел находить компромиссы, — говорит Таафе. — Это называется политика, ваше Высочество. Его Высочество немедленно делает шаг к нему, и Таафе это ничуть не нравится. От кронпринца исходит могильный холод. Поэтому Таафе представляет отряд, который идет на его поиски. И как этот отряд столкнется с другим отрядом — вон с этими, страшными, у которых старинные алебарды, мушкеты и ружья. И клыки. Есть же какие-то способы убить вампира? Что-то там было про осиновый кол. И серебряные пули. Глупость, наверное. — Политика, — повторяет за ним кронпринц, смеривая его взглядом. — Политика… А за спиной у кронпринца мелькает какая-то тень. И в следующую секунду Таафе узнает, что способы убить вампира есть. По крайней мере, способ раскроить ему череп точно работает: фон Штубенбергу это удалось, и на каменном полу сейчас растекается что-то белое и красное, а рядом с белым и красным ничком лежит солдат замогильного полка. Другой солдат, закрывая лицо руками, воет от боли — похоже, по нему фон Штубенберг тоже прошелся алебардой. Алебарда уже летит на пол, а старинный мушкет в руках фон Штубенберга немедленно утыкается в висок кронпринца. — Отпустите его, — требует фон Штубенберг. Не своим голосом. По крайней мере, Таафе не помнит, чтоб фон Штубенберг когда-нибудь раньше был способен говорить таким тоном. — Или я выстрелю. Вся адская армия обнажает оружие — и клыки — и делает шаг. Линкенхоферу и фон Лютгендорфу выкручивают руки и ставят их на колени. А кронпринц улыбается: совсем даже не злобно, как можно было бы ожидать. — Вольно! — произносит он и жестом успокаивает своих солдат. Те отступают. — Я уважаю ваш выбор, — говорит кронпринц. — Вы несомненно отважный человек. Как ваше имя, офицер? — Вы сейчас же освободите его Превосходительство. — Но вы не сможете убить меня, — теперь кронпринц улыбается еще шире. А голос у него мягкий, тихий, будто он сейчас говорит с ребенком. — Меня вообще нельзя убить, вы понимаете, офицер? — Ну что ж, — отвечает фон Штубенберг, — я хотя бы попробую. — Ваша верность делает вам честь. Несмотря на то, что вы служите совершенно бесчестному человеку. Я готов отпустить вас, офицер, но не его. Граф Таафе должен ответить за все, что он сделал на посту министра-президента земель Австрийской короны. И он обязательно за это ответит. Стреляйте немедленно — вот что хочется сказать Таафе. Он знает, что это безнадежно. Но ему все равно хочется, чтобы фон Штубенберг выстрелил. А в зале снова мелькает тень. Не по-человечески быстрая. Таафе ловит себя на мысли, что не хочет на это смотреть. На то, как фон Штубенберг падает на пол ничком, как вонзаются в шею того длинные клыки, как брызжет кровь, как мгновенно стекленеют глаза. Но он смотрит. Офицер — а это, что самое ужасное, один из тех офицеров с холеным, совершенно нормальным лицом, в парадном мундире с иголочки — облизывает кровь с губ. И глядит на Таафе. — Как жаль, — произносит кронпринц. — Как жаль, что это произошло именно так. Тот качает головой, а Таафе ничего не понимает. Потому что кронпринц совершенно искренен. Потому что сейчас тот делает шаг к телу фон Штубенберга. Встает рядом, чуть склоняет голову и благословляет мертвого: — Примите вечную жизнь как дар за свою честную службу нашей родине. Тело сразу куда-то оттаскивают. Исчезают и те два солдата, которых убил — или не убил? — фон Штубенберг. А офицер в парадном мундире встает обратно в строй. Фон Лютгендорфа и Линкенхофера поднимают с колен. Те переглядываются, смотрят на Таафе, и вот теперь Таафе знает наверняка: никакого плана у фон Лютгендорфа нет. Кронпринц проходит по залу, и тяжелая ткань плаща за его спиной колыхается в такт шагам. Потом он оборачивается и смотрит на Таафе с укором. — Если кто-то виноват в том, что здесь случилось, то это только вы, граф Таафе. Их взгляды пересекаются, и Таафе изо всех сил пытается увидеть в кронпринце кронпринца. Командующего девятнадцатым пехотным полком от самого рождения. Сына его Величества Франца Иосифа. Кавалера ордена Золотого Руна. Автора статьи про Венский лес в первом томе энциклопедии. Кого-то, кого Таафе все-таки знает. — Вы только что убили офицера гвардии в отставке, ваше Высочество. — Напротив, я даровал ему бессмертие, — с небывалым терпением отвечает кронпринц. — Вы еще увидите, граф Таафе. И поймете, как вы ошибались. До рассвета у нас еще есть время. До рассвета, повторяет Таафе про себя. Я так и думал. Очень хочется посмотреть на часы. А кронпринц снова меряет шагами зал. Снова останавливается перед Таафе и провозглашает: — Ничто не должно мешать торжеству справедливости. Каждый солдат этой маленькой армии смотрит на своего командира с восхищением, и Таафе думает, что это именно то, чего так не хватало кронпринцу в Хофбурге. — Именно для этого мы здесь собрались, — произносит тот. — Чтобы справедливость была восстановлена. Продолжим! Таафе напрягается, опять пытается выпрямиться. И опять получается плохо: веревка неприятно врезается в предплечья. — Luogo di traffico (14), — произносит кронпринц. — Вот как называют Рейхсрат в Южном Тироле. Luogo di traffico. Место, где заключаются сделки. Вы, граф Таафе, превратили наш парламент в рынок, где сходятся торговки! Кронпринц воздевает руки к небу, и Таафе думает: неужели тот обращается к Всевышнему? Или это всего лишь жест. Или взаправду. В конце концов, кронпринц уверен, что прав, даже со своими клыками и когтями, но он все равно прав, и, значит, Всевышний выслушает его. От этой мысли Таафе становится не по себе. А еще он замечает — смотреть на адскую армию ему не хочется, и он бросает взгляд на каменный пол — как в стыке гранитных плит блестит что-то красное. Что там было про сделки в парламенте? — Ваше Высочество, неужели вы считаете, что это именно мне удалось научить депутатов договариваться? А не переливать из пустого в порожнее, не бойкотировать совещания и не устраивать цирк из заседаний? В таком случае, я счастлив считать это своей заслугой. — Тем хуже для вас, — обрывает его кронпринц. И немедленно продолжает. — Договариваться и торговаться — разные вещи. Я прекрасно помню, как те, кто клялись в верности моему отцу и своему народу, превращали любое обсуждение в фарс. Как любая инициатива тонула в бесконечных обсуждениях, проверках, переписываниях и бюрократии. Как настоящие проблемы заметали под ковер, а к мелочам придирались десятки раз. Как печально, — кронпринц качает головой, — что вы, граф Таафе, даже не отпираетесь. Таафе снова смотрит вниз. На красное. На длинные черные тени, что ползут по полу. Кронпринц делает почти неслышный шаг вперед. Протягивает руку, хватает Таафе за подбородок и заставляет его поднять голову. — Вам, наверное, хотелось бы, чтобы этот наш разговор шел в Вене, — замечает кронпринц. —Среди ваших лакеев и прислужников. Чтобы вы опять могли бы выставить меня противником собственного отца. Внутри у Таафе все леденеет, когда он заглядывает в глаза кронпринца. Отвести взгляд он не может. И пошевелиться тоже. Он сейчас вообще ничего не может. — Я действительно желал бы иного будущего для своей страны, чем то, которое строит и охраняет мой отец, — продолжает кронпринц. — Но я никогда не был его врагом. Мой отец слепо доверяет вам, граф Таафе. Печально видеть, как вы это используете. Кронпринц вдруг отпускает его. И неожиданно сменяет тему. — Чем вы еще прославились, граф Таафе? Политикой кнута и пряника? Этим вы тоже гордитесь? Не ответить нельзя. Даже сейчас, когда все еще хочется вжаться в кресло. И чтобы вернули пальто. Очень холодно. — О политике кнута и пряника очень легко говорить, — парирует Таафе, — но чтобы претворять ее в жизнь, нужны определенные знания и опыт. Кронпринц складывает руки на груди. Минуту-другую рассматривает Таафе. В зале стоит тишина. Высокородные дамы держат руки в меховых муфтах, будто им и вправду холодно, а те, что победнее — кутаются в платки. Солдаты прислушиваются. Не шумят. Держат строй. Они вообще очень хорошо вышколены, эти идеальные солдаты кронпринца. А вот фон Лютгендорф с Линкенхофером смотрят куда-то в пол. И даже не видят его, Таафе. Или не хотят смотреть. — Когда вы умрете, граф Таафе, — неожиданно произносит кронпринц, — вы останетесь в памяти народа худшим из лжецов. Таафе не знает, радоваться или горевать. Кронпринц не обещает ему вечной жизни. Кронпринц про него уже все решил. Теперь Таафе пытается отгадать, сколько часов осталось до рассвета. И сколько осталось — ему. — Вас будут помнить как автора «Исключительного закона» (15), — обещает кронпринц. Теперь Таафе хотя бы понимает, к чему идет дело. Он обводит взглядом зал. Одна из благородных дам, кстати, похожа на его Шарлотту, и от этой мысли Таафе снова становится не по себе. — Расскажите об «Исключительном законе», граф Таафе, — а вот это звучит как приказ. — И я, и все собравшиеся здесь желаем услышать о нем из ваших уст. Теперь уже можно не оправдываться, думает Таафе. — Неужели, ваше Высочество, я должен объяснять военным, почему порядок и дисциплина так необходимы? И в армии, и в стране? — Именно это я и желаю от вас услышать, граф Таафе. — «Исключительный закон» был принят, чтобы наше государство могло бы функционировать. Чтобы страну не тревожили бунты и мятежи. — Это значит, что вы, министр-президент земель Австрийской короны, боитесь бунтов? Таафе выдерживает паузу. — Меня беспокоит, — Таафе уверен, что слово «беспокоит» надо подчеркнуть, — что порой мне не дают работать, ваше Высочество. И в этом случае я не могу сделать для государства всего того, что мне хотелось бы сделать. Или я усмиряю бунты, или служу стране. — Поэтому вы запретили демонстрации и стали преследовать рабочее движение. — Да, — признает Таафе. — Я сделал это потому что... — ... потому что вы боитесь, — заканчивает за него принц. — Ваш собственный народ внушает вам страх. Вы боитесь, что социалисты обратятся к народу на понятном для него языке и объяснят, что за столько лет вашего правления вы его только обманывали. Вы боитесь того, что вам придется за все ответить. — Ответить за что? За социальные реформы, которые я провел? — Все ваши так называемые реформы предложил и провел Эмиль Штейнбах, а не вы. — Эмиль Штейнбах входит в мой кабинет, ваше Высочество. Поскольку именно я решил, что в правительстве требуется такой человек. Который сможет разработать закон о страховке, закон о пенсиях, закон об инспекции труда... — Знаете, в чем ваша ошибка? — обрывает его кронпринц. — Вы считаете свой народ безграмотным и невежественным. Вы верите, что сможете купить его этим пряником. Теперь кронпринц снова меряет шагами зал. Таафе очень хочется сказать все, что он думает о пряниках, ему вообще не нравится, что кронпринц не дал ему договорить, но он почему-то понимает: сейчас нужно помолчать. — В семьдесят девятом году по воле его Величества я принял командование пражским гарнизоном, — вспоминает кронпринц. — Я был молод и очень хотел отличиться, хотел доказать отцу, на что я способен, и не только ему. В гарнизоне было множество людей намного старше меня, и если я чего-то боялся, то только их снисходительных взглядов. Я прекрасно понимаю, как все это выглядело в их глазах. Мне было непросто, если не сказать тяжело. Я часто думаю, что это было лучшее время в моей жизни. Кронпринц оборачивается. Смотрит на Таафе. — Представьте себе, граф Таафе, когда офицеры моего полка испытывали затруднения, они знали, что могут всякий раз прийти ко мне. Любой офицер в любом звании мог обратиться ко мне. Я не делал разницы между лейтенантом, майором и подполковником. Я слушал каждого. А потом вместе с ними разрешал их трудности. Они не боялись меня, а я не боялся их. — Не сомневаюсь, — Таафе не может удержаться от иронии, — что вы, ваше Высочество, слушали и простых солдат. — Не так часто, как мне следовало это делать, — признает кронпринц. В зале мгновенно разливается тишина, тяжелая, мрачная, и теперь Таафе думает, что Шарлотта была права, когда просила его приберечь свой яд. Он разглядывает тех самых простых солдат: они все так же лихо держат строй. Линкенхофер хмурится. Не так, как хмурится и сердится фон Лютгендорф. По-другому, по-своему, сжав губы и прищурив глаза. И это совсем не нравится Таафе. Не хватает еще, чтобы Линкенхофер повторил эскападу фон Штубенберга. — Если народ выходит на улицы, — продолжает кронпринц, — это значит, что вы плохо делаете свою работу, граф Таафе. Плохо служите своему народу. И единственное, что вы можете и должны сделать — выйти навстречу. И выслушать. А не высылать жандармерию, как вы обычно поступаете. И уж тем более не вводить войска в город. — Разумеется, — соглашается Таафе сквозь зубы. — В следующий раз я так и поступлю. — Копировать Бисмарка с его «Законом против социалистов» — одна из самых больших ваших ошибок. Но еще хуже другое. Вы убедили моего отца, что унизительный союз с Германией — полезен для Вены. — Ваш отец сам принял такое решение, ваше Высочество. И даже если я поддержал его в этом решении, то все равно позволю себе кое-что напомнить вам. Как министр-президент земель Австрийской короны, я не могу повлиять на то, что происходит на Балльхаусплатц. Кронпринц кивает. — Формально не можете. А на самом деле вы уже давно вмешиваетесь во внешнюю политику, граф Таафе. Вам же нравится, когда мой отец спрашивает у вас совета. Вам это льстит, не правда ли? Шенерер в каждом своем опусе прославляет Великую Германию и предлагает Берлину сожрать Вену, а вы тем не менее считаете, что нам нужно еще больше сблизиться с пруссаками. Представьте, я знаю, как обеспокоен порой мой отец и как ведете себя вы. — Я делаю то, что считаю лучшим для государства. — Неужели вам вправду нравится его Величество Вильгельм Второй? — Его Величество Вильгельм Второй — это реальность, рядом с которой мы живем. — Я знаю его лучше, чем вы, граф Таафе, — произносит кронпринц. В глазах у него и вправду боль, искренняя и настоящая. — Намного лучше. Потому что я знаю его не как политика, и не как кайзера Германии, а как человека. — Ваш отец с удовольствием послушал бы вас, ваше Высочество. — К сожалению, до этого он слишком долго слушал вас. Десять лет подряд. Кронпринц делает несколько шагов к стрельчатому окну. Вглядывается в темноту. Таафе заставляет себя отвести взгляд от фигуры кронпринца, от черного на черном, и еще раз рассмотреть зал. Он пытается представить, как выглядит замок снаружи. В окнах же горит свет. Значит, видно будет издалека. А хозяйка в гостинице твердила о развалинах. О гиблом месте в горах. Как такое может быть? Разгадать эту загадку у Таафе не выходит: кронпринц как раз оборачивается, делает несколько стремительных, хищных шагов и вновь оказывается в центре зала. — Когда-нибудь этот безмозглый, но очень злобный осел, то есть его Величество Вильгельм Второй утянет в ад и свою дорогую Германию, и нас с вами, граф Таафе. Попробуйте уже понять: я не обвиняю вас в ошибке, которую вы допустили во внешней политике. Печально, конечно, что вы были так же некомпетентны, как и большинство ваших министров и всех тех, кто вхож в Хофбург и кому доверяет мой отец. Я готов даже признать, что вы правы, граф Таафе. Ответственность за курс во внешней политике несут другие люди. Которые, увы, все еще занимают свои роскошные кабинеты на Балльхаусплатц. Это так. Вас, лично вас, граф Таафе, я обвиняю в другом. Кронпринц выдерживает паузу. У Таафе пересыхает горло. А еще он предчувствует, что сейчас ему наконец зададут вопрос, на который он не сможет ответить. Такой вопрос обязательно будет. Даже он, Таафе, не сможет держать удар вечно. И все больше хочется поговорить с кронпринцем начистоту. Спросить, почему его Высочество выбрал не-жизнь, если на самом деле его так тревожит судьба страны. — Что будет завтра, граф Таафе? — спрашивает кронпринц. Вот теперь Таафе понимает, что не ошибся. Только сдаваться нельзя. Даже если до рассвета остается все меньше и меньше времени. Об этом сейчас нужно забыть. Наверно, и хорошо, что он не может посмотреть на часы. — Что ждет Вену, граф Таафе? И всех нас? Кронпринц обводит взглядом зал — и свою армию, и фон Лютгендорфа с Линкенхофером. В первый раз Таафе замечает, что когда кронпринц смотрит на них, во взгляде того нет ни следа гнева или неприязни. Для кронпринца и те, и другие в первую очередь граждане. Таафе сглатывает. И думает, что к этой мысли ему еще надо привыкнуть. А сейчас придется потянуть время — до рассвета, и постараться выжить, и если будет нужно, протянуть еще одну ночь, и еще столько, сколько будет нужно. Пока с заставы не вышлют отряд, пока отряд не отыщет страшный замок в горах, и не вытащит его и его людей. — Вы желаете обсудить экономику или политику, ваше Высочество? — Я желаю получить ответ, — бросает кронпринц, — о судьбе моей страны. — В таком случае, — начинает Таафе, — вы, конечно, слышали о том, что бюджет земель Австрийской короны давно находится в профиците. И что в самые последние годы моему кабинету удалось заключить выгодные торговые договора с Германией, Италией, Швейцарией и Бельгией. Протекционизм очень долго играл нам на руку и защищал внутренний рынок, но теперь наша экономика достаточно сильна и готова к сотрудничеству с другими европейскими государствами... — То есть вы ведете земли Австрийской короны к процветанию? — Всенепременно, ваше Высочество. Кронпринц слегка кривит рот, и Таафе думает, что раньше тот не умел так улыбаться. А может, и умел. Ведь он, Таафе, поначалу тоже не замечал этой червоточины в душе. Приписывал все молодости и глупости — и бунт против отца, и франкофильство, и дружбу с простолюдинами. Сегодня кронпринц идет в лучший бордель Вены. Завтра пишет статью под именем Юлиуса Феликса и обличает режим. Когда-нибудь перебесится. Станет таким, как все. Как все Габсбурги. — Вы же знаете, — в тоне кронпринца слышится доверительность, — что это не так, граф Таафе. Что все эти годы вы строили вавилонскую башню из компромиссов. Вы договаривались с чехами за спиной немцев, с пруссаками в обход графа Кальноки, теперь вы снова обещаете либералам понизить имущественный ценз, а клерикалам с Гогенвартом — что в школах будут преподавать еще больше Закон Божьего. Ибо наш католицизм и вера во Христа — это, конечно, главная опора Австрийской короны. Кстати, мне всегда было интересно, во что верите вы сами? Таафе сперва не понимает вопроса. — Какому богу поклоняетесь лично вы, граф Таафе? — кронпринц ироничен, но все еще терпелив. — Божеству абсолютной власти, которому вы согласны принести любую жертву? Скажите все-таки, во что верите вы? — В здравый смысл. — Тогда вы тем более должны понимать, что любой малейший кризис уничтожит и вас, и ваше правительство. Знаю, хочется ответить Таафе. Все последние десять лет — знаю. — Пока что мне удавалось предотвращать все подобные кризисы, — произносит Таафе. — И вашему кабинету совершенно не угрожают младочехи? Которые очень скоро пойдут на сделку с либералами, и вы потеряете парламентское большинство, а ваш кабинет рухнет под нагромождением лжи и столь любимых вами компромиссов? Вам совершенно не угрожает Шенерер? Представьте себе, я в курсе, кто стоял за разгромом издательства Мориса Шепса. Морис рассказал мне о том, как его вызывали в Моденский дворец. И о чем вы с ним говорили, и чего требовали, и как угрожали. А на следующий день — надо же, какой сюрприз — издательство подожгли националисты. Какое совпадение, не правда ли, граф Таафе? Таафе напрягается. Но в который раз решает промолчать и послушать. — Шенерер, конечно, и сейчас даже не подозревает, кто на самом деле натравил его на издателя-еврея. Он-то до сих пор искренне ненавидит вас за то, что вы везде продвигаете славян и не заботитесь о немцах. — Между прочим, Шенерера отправило за решетку именно правительство. — А еще он потерял как дворянское звание, так и парламентский мандат. Потому что именно я настоял на этом, — напоминает кронпринц и тут же продолжает. — Вот только Шенерер уже давно вышел на свободу. А в парламенте все больше его сторонников. — Зато в правящей коалиции их нет. — Вы недооцениваете националистов, граф Таафе. Пожалуй, вы даже не понимаете, какую страшную силу вы тогда выпустили из преисподней. Кронпринц прохаживается по залу. — Порой мне кажется, что именно эта сила принесет беду Вене, — говорит тот. — А может быть, и не только Вене. — При мне этого не случится, — обещает Таафе. — Вы считаете, что можете все контролировать? Таафе выпрямляется в кресле, насколько может. Вот теперь он видит в кронпринце — кронпринца. Глупого мальчишку, наивного юнца. Будь он хоть десять раз бессмертен, что он понимает в политике? Что он знает об ответственности за целое государство? О чем он думал, подписывая Конституцию Новой Европы? Кто он вообще такой, чтобы осуждать его, Таафе? — Да, — бросает Таафе. — Я могу и буду все контролировать. Кронпринц усмехается. Ничего не говорит, выдерживает изматывающе долгую паузу, снова меряет шагами зал, снова посматривает на Таафе, вот только Таафе прекрасно понимает, что это не тайм-аут. Понимает он и другое: кронпринц хотел, чтобы он, Таафе, произнес бы именно то, что произнес, и сам себя загнал бы в ловушку. И ведь загнал. Кронпринц больше не улыбается: взгляд его теперь исполнен редкой силы и решимости. Он поднимает руку, и по его знаку стража тотчас же распахивает дверь, открывая черный провал. Таафе обдает холодом, он снова вспоминает про пальто и тут же забывает эту мысль, прислушиваясь к тишине. В глубине замка будто приходит в движение какой-то механизм. Тихо-тихо раскручиваются шестеренки, набирая ход. Но это всего лишь шаги. Мерные, негромкие, совершенно незнакомые шаги. Все ближе и ближе. Таафе ловит себя на мысли, что смотреть в черный провал ему не хочется. В следующую секунду на пороге возникает фигура в гражданском костюме. Это было распоряжение фон Лютгендорфа: никаких министерских мундиров, в Зибенбюрген они едут инкогнито. Разумно. Шаг — и фигура замирает. — Как ваше имя, офицер? — слышит Таафе. — Конрад фон Штубенберг. — Звание? — Лейтенант гвардии. — Почему вы оставили службу в войсках? — Моя семья оказалась в денежных трудностях, ваше Высочество. Отцу пришлось даже продать наше имение, но и этого не хватило, чтобы погасить долги. В то время мой выбор казался мне наилучшим из возможных. Я не хотел быть чиновником, но мне представлялось, что на государственной службе я все равно смогу принести пользу Вене. — Встать в строй, лейтенант фон Штубенберг! — командует кронпринц. Таафе вздрагивает. Кое-как хватается за подлокотники и заставляет себя выпрямиться. Фон Штубенберг — тот самый Конрад фон Штубенберг, его третий секретарь — чеканит шаг по каменным плитам. Таафе хорошо помнит всю эту историю: обедневший дворянин и впрямь купился на жалованье, и казался очень лояльным, и ведь Таафе был нужен не просто секретарь, а секретарь с особыми навыками, секретарь, который мог бы управляться с агентами типа Майсснера и Вилигута, и фон Штубенберга ему порекомендовал, кажется, сам подполковник фон Лютгендорф. Который сейчас с ужасом смотрит на своего протеже. А сам фон Штубенберг смотрит на Таафе. Останавливается на миг. Разглядывает. Клацает клыками. Сперва Таафе кажется, что он видит в знакомых карих глазах механизм с зубчатой передачей, и сейчас там крутятся шестеренки, приводя в движение поршни и валы, и поэтому походка у фон Штубенберга стала другой: в него просто встроили машину. Таафе очень хочется отвернуться от своего бывшего секретаря, поискать в окне ночную темень, посмотреть на кронпринца, но у него ничего не получается. Отвернуться можно от чего-то неприятного, некрасивого, отвратительного, но где-то между уродливым и очень уродливым лежит та самая грань, когда отвернуться и вовсе невозможно. Или между страшным и очень страшным. Как сейчас. Таафе всматривается в глаза фон Штубенберга, и видит черноту, бездонный колодец, от которого несет ледяной стужей и в который можно провалиться, и теперь Таафе чувствует, будто и он сам прикован к этой черноте, и тогда он понимает: то, что сейчас владеет не-мертвым телом фон Штубенберга — никакой не механизм. Таафе благодарит всех святых, когда фон Штубенберг проходит мимо. Тот занимает место в строю. Строй смыкается. Адская армия салютует своему командующему. — Смирно! Таафе скользит взглядом по лицам, и в каждом видит бездонный колодец. Не упасть бы туда. — Вольно! Разве можно приказывать — этой страшной черноте? Кронпринц считает, что можно. Он, Таафе, пока не знает ответа.