Все царства мира и славу их

За стрельчатыми окнами завывает ветер: в горах, похоже, насмерть бьются стихии. Толстые стекла дрожат и гудят, будто кто-то молит о помощи. Таафе силится разглядеть, идет ли за окном снег, и на миг ему кажется, будто он и впрямь различает белую круговерть. Это плохо. Если к замку в горах и ведет какая-то дорога, ее полностью заметет за ночь. Или просто накроет лавиной, когда буря очередным залпом ударит о камни и лед. Взгляд Таафе вдруг натыкается на взгляд кронпринца: холодный и чужой. Человеческий. Кронпринц не похож на механическую куклу, в него не встроена машина, жесты не изменились, он ходит и двигается так же, как прежде, до своей смерти. И глаза его ничуть не похожи на колодцы, где плещется втягивающая в себя чернота — как у тех, кто стоит в строю. Кронпринц уже закончил читать свою обвинительную речь, но все медлит с вердиктом. Будто не может решить, что делать с ним, с Таафе. Таафе думает, что это его шанс, может потому, что он привык всегда и во всем угадывать шансы, в любом кризисе, иначе он не стал бы политиком и не поднялся бы так высоко, вот поэтому и теперь он убеждает самого себя, что и это тоже счастливый случай, его и фон Лютгендорфа с Линкенхофером. Которые оба сейчас смотрят в каменный пол. Прежде он никогда не начинал шахматной партии с четырьмя — теперь уже с тремя — фигурами против — сколько их тут? — две сотни или даже три? А скольких еще кронпринц поднимет из могил? По спине идет неприятный холодок. Таафе ерзает в своем кресле, но принять более удобную позу не выходит. Тогда он пробует шевелить кончиками пальцев. Не хватало еще окоченеть раньше, чем кронпринц вынесет приговор. Или раньше, чем его все-таки найдут. Еще он пытается представить, как оставшийся в гостинице Винклер поднимает тревогу, как едет на заставу и телеграфирует в Вену: ведь телеграфирует же, ведь не зря фон Лютгендорф сказал, что выбрал лучших из лучших, значит, Винклер догадается, поймет, что ему делать, а если не поймет, неважно, телеграммы хватит, Блуменшток даст все инструкции, и отряд отыщет дорогу к замку. — Час настал, и я взываю к справедливости! Таафе замирает. Вот теперь все, думает он. До рассвета он не доживет. Несколько быстрых шагов — и кронпринц оказывается в центре зала. На Таафе он не смотрит. — Мои предки, Габсбурги, правили нашей родиной шестьсот лет, — произносит кронпринц. — Шестьсот лет они преумножали земли и защищали границы: от турков, пруссаков, французов, от любых врагов, грозивших нам. Благодаря Габсбургам наша страна достигла расцвета. Кронпринц выдерживает паузу. Прохаживается вдоль строя. Таафе ничего не понимает. — Все это ложь, — добавляет кронпринц. Адская армия внимает своему командующему, и с не меньшим почтением на кронпринца смотрят придворные дамы, горожанки и крестьянки. Фон Лютгендорф наконец перестает пялиться в пол. Линкенхофер хмурится. На фон Штубенберга Таафе старается не смотреть. — Именно вы, — продолжает кронпринц, — отдали жизнь за Австро-Венгрию. За нашу страну. За родину. Это мои предки, Габсбурги, посылали вас на убой. Вы защищали, берегли, хранили, ложились костьми, завоевывали и побеждали. Это вашими жизнями Габсбурги платили за свою власть и могущество. Вот только моим предкам в Вене, Будапеште и Праге стоят памятники, а многие из вас были похоронены в братских могилах. Вы заслужили лучшую судьбу! — Ура! Кронпринц снова проходит мимо строя. И вдруг останавливается. Одноглазый солдат в серых лохмотьях — мушкет у него блестящий, смазанный — вытягивается по стойке «смирно». — Рядовой Грюнфельд, — обращается кронпринц,— в какой битве вы погибли? — Защищал Вену от турок, — немедленно отвечает тот, — господин главнокомандующий. — Благодаря вам, Грюнфельд, Вена выстояла. — Ура! Армия салютует Грюнфельду, который улыбается — Таафе кажется, что на миг он различает клыки, ну что ж, здесь у всех клыки — и задирает подбородок. Будет нужно, Грюнфельд и во второй раз отдаст жизнь — за кронпринца, за родину. Кронпринц делает еще несколько шагов: размеренных, величавых, как на параде. В каждом его движении — неподдельная гордость. — Капитан фон Кемени! Откуда вы родом и где служили? — Из-под Сегеда, господин главнокомандующий, — это венгр с густыми усами. — Служил в пятом гренадерском полку! Белый мундир у него наполовину истлел, а в груди зияет провал. Видно, пробило осколком. На кронпринца венгерский гренадер смотрит с восхищением. — Где вы приняли ваш последний бой? — У Аустерлица. Стояли до последнего! — Благодаря вам, капитан фон Кемени, Бонапарт не смог сожрать нас живьем. — Ура! — отвечает строй. Кронпринц разворачивается. Проходит рядом со строем. Снова останавливается. — Фельдфебель Ковачич! — Слушаю, господин главнокомандующий! — Вы родились в Загребе? — В Дубровнике, господин главнокомандующий! — Вы помните Кёнигграц? — Как вчера, — отвечает Ковачич, сжимая винтовку. Правая нога у него деревянная, а на лице мелкие струпья, будто от ожога. Зато униформа в полном порядке, и даже начищенная бляха на ремне блестит золотом. — Помните, как погибли? — Глупо погиб, — говорит Ковачич, — от прусского ядра. — Вы выполняли приказ, фельдфебель. И прикрывали товарищей. Я горжусь вами! Новое «ура» раскатывается по залу тяжелой волной, придворные дамы и крестьянки истово рукоплещут Ковачичу. Кронпринц возвращается в центр зала. А Таафе все глядит на Ковачича. В конце концов, Кёнигграц случился уже при его жизни. А еще с ним случились Бисмарк, и договор с Германской империей, и даже чертов Вильгельм Второй. Наконец, Ковачич тоже замечает Таафе. Взгляды смыкаются, и теперь Таафе снова стоит у черного колодца и пытается не провалиться под землю. — Вы все заслужили лучшую судьбу, — повторяет кронпринц, — И я дал слово сделать так, чтобы вечная жизнь стала для вас даром, а не проклятием! — Ура! — Долой ложь! —провозглашает кронпринц. — Долой притворство и лицемерие! Долой обман! — Ура! — Власть бюрократов обречена. Настало время, когда мы готовы к подвигу ради отчизны. Именно армия сломит власть лжецов! Именно армия наведет порядок в столице и в стране! Троекратное «ура» оглушает Таафе, и он вдруг вспоминает, что однажды уже слышал все это. Об армии, которая положит конец власти бюрократов. То есть не слышал — читал. Кронпринц не раз писал об этом своему другу Морису Шепсу. И письмо — точнее копия, которую обычно делал Майсснер или Вилигут — ложилось на стол Таафе. Он тогда не придавал значения этой чепухе. Чуть больше его — а точнее, кайзера — беспокоило другое. Кронпринц дружил с молодым французским политиком Клемансо, который порой даже появлялся в Вене, в доме Мориса Шепса, и именно Клемансо потребовал от кронпринца подписать Новую Конституцию Европы. Но даже этот демарш Таафе счел глупостью. А уж письма Шепсу — тем более. Кронпринц был сердит на отца, на весь двор, на правительство, на Таафе и, разумеется, по-детски верил в силу, которая однажды отомстит обидчикам. Именно этой силы кронпринц и жаждал. Именно ее — получил. — Ура! — возносится над залом. Рокот этот страшен, как ангельские трубы, возвещающие о Страшном суде. А может, Судный день уже пришел. В одном Таафе уверен: если армия кронпринца доберется до Вены, Судный день точно наступит. Прямо в Хофбурге. И в Рейхсрате. И в Моденском дворце. Этого не может быть, решает Таафе. Этого не случится. На ум ему приходят различные статьи военного бюджета — в конце концов, есть же министерство защиты коронных земель Австрии, есть венский гарнизон, неужели в столице не хватит гаубиц, гранат и винтовок, чтобы стереть всю адскую армию в порошок? Винтовок хватит, думает Таафе, и пытается понять, почему он сейчас вспомнил про винтовки, и память немедленно возвращает его в октябрь восемьдесят восьмого года, сухой и теплый, и рисует парадный портрет Вильгельма Второго в декорациях сияющей Вены, у того с кронпринцем вышел какой-то спор про винтовки Манлихера, но главное не это, главное то, что кайзер как раз назначил кронпринца генеральным инспектором пехотных войск, и стало быть, за вооружение пехоты можно было не волноваться, волноваться нужно сейчас: кронпринц и теперь, наверно, лучше него, Таафе, знает, сколько в Вене винтовок и сколько гаубиц. Таафе не успевает додумать мысль про клыки, пулеметные расчеты и бессмертие. — Что же будет с теми, кто присягал моему отцу, его Величеству Францу Иосифу? Кронпринц оглядывает своих солдат. Ответ поражает громом. — Все те, кто сейчас честно и верно служат в полках коронных земель Австрии и Венгрии — все они еще встанут с нами в один строй! Таафе снова хочется заткнуть уши от грохочащего восторга. Он переводит взгляд на фон Лютгендорфа: тот в ярости. А вот Линкенхофер все хмурится, в глазах его читается недоверие — и что-то еще, непонятное, темное, кажется, будто Линкенхофер и сам сейчас превращается в хищника, будто хищник этот жил в нем и раньше, а сейчас его разбудили, и зверь уже готовится напасть, и Таафе остается лишь надеяться, что Линкенхоферу все-таки хватит выдержки и ума не делать никаких глупостей. — Армия едина, как едина наша родина, — объявляет кронпринц. — Любой солдат, любой офицер коронных земель Австрии и Венгрии — брат мне, брат каждому из вас. Мы никогда не станем воевать с братьями. Вместе мы принесем свободу нашей общей родине! Вместе мы сметем все бастионы лжи и крепости лицемерия, вместе мы уничтожим обман и обманщиков. Царству тирании, подлости и невежества придет конец! Мы построим новую страну, новую Австро-Венгрию! Справедливое государство, где законы пишутся не для того, чтобы их потом извращали бюрократы, а для того, чтобы облегчить жизнь граждан. Таафе задирает голову. Смотрит ввысь, разглядывает купол и тяжелые своды. Пытается отгадать, сколько веков стоит здесь этот замок и что за люди его строили. Пытается убедить себя, что все, о чем говорит кронпринц, невозможно. Ни один солдат не встанет в строй — вот с этими замогильными оборванцами. И с тем холеным офицером в парадной форме, убившим фон Штубенберга — тем более. Невозможно. — В восемьдесят четвертом году я вернулся в Вену, чтобы по приказу его Величества принять командование дивизией, — произносит кронпринц. — Есть ли здесь кто-то, кто служил во вверенных мне полках? Взгляд Таафе падает на люстру с тысячью свечей. Он всматривается в огонь, заставляет себя глядеть на пламя до тех пор, пока в глазах не появляется резь, и на короткий миг — слепнет. Никто и никогда. Невозможно. Ведь невозможно же? Он слышит шаги. Знакомые. Он их где-то уже слышал: например, в коридорах Моденского дворца. Не машина, не механическая кукла, не нечто страшное и уродливое из того черного колодца, нацепившее на себя личину человека. Пока еще человек. — Лейтенант Линкенхофер, — представляется тот. — Разрешите обратиться! — Слушаю вас. — Я четыре месяца служил в венском гарнизоне, ваше ..., — Линкенхофер медлит и тотчас поправляется, — господин главнокомандующий! — Я помню вас, лейтенант Линкенхофер, — отвечает кронпринц. — Встаньте в строй! — Ура! Ура! Ура! Таафе кажется, что ему не хватает воздуха. Что каменные своды вдавливают его в землю, а чернеющая за окнами ночь затягивается петлей на шее. Его прошибает озноб, а в следующую секунду бросает в жар, как будто у него началась лихорадка. Лучше бы лихорадка, думает Таафе. Его чудесная вера в силу гаубиц венского гарнизона исчезает сразу, когда пока-еще-человек Линкенхофер встает в строй рядом с бравым мертвецом Грюнфельдом. Тот гримасничает. Клацает зубами — от радости, конечно. Приказ есть приказ, и все они сейчас — братья по оружию. На мгновение Таафе успокаивает спасительная мысль: это всего лишь уловка. Глупая, дерзкая, и даже в чем-то отважная. От бессилия люди способны на многое. Таафе ищет глазами фон Лютгендорфа, а находит кронпринца. На лице у самого смелого из Габсбургов играет легкая, по-настоящему царственная улыбка. Не мелочное злорадство — торжество. Этот ход кронпринц выиграл. Он позвал, и Линкенхофер ответил на зов. Пулеметные расчеты не спасут. Таафе вдруг понимает, что в шахматы — с этим проклятым раскладом, двое против всех, он сам, все еще привязанный к дурацкому креслу, и фон Лютгендорф, которого сейчас вдвоем держат офицеры в мундирах времен Марии Терезии, подполковнику так хочется вырваться — он играет вовсе не с кронпринцем. А с той самой силой, которой кронпринц так хочет повелевать. — Во имя свободы и справедливости, — провозглашает кронпринц, — мы спасем нашу родину! Таафе смотрит в сторону окна, прислушивается — это очень трудно, когда вокруг опять кричат «ура», не жалея глоток — к буре. Ветер за стенами замка все еще просит о помощи. Ни одна из стихий не решится на штурм. Потому что на территории смерти, где мертвые носят личины живых, нет огня и воды, нет воздуха и земли, есть только черный колодец, который глядит на тебя тысячью глаз, примеривается и клацает зубами, прежде чем сожрать. — Вольно, — произносит кронпринц. Делает широкий жест рукой — и дверь вновь распахивается. Первыми зал покидают высокородные дамы. Каждая делает элегантный реверанс, и Таафе морщится: на ум ему снова приходит Шарлотта. Которая сейчас ждет его в Сольноке. И никуда не уедет — просто не успеет. И семья — оставшаяся в Вене — тоже не успеет. — Смирно! Равнение направо! Шагом — марш! Каменные плиты гудят и стонут, а по стенам расходится эхо. Капитан фон Кемени командует целой гренадерской ротой: лихо у него это получается, и вверенные ему солдаты держат строй, и также лихо он, наверно, поведет их в атаку под шквалом огня. Рядовой Грюнфельд чеканит шаг вместе с лейтенантом Линкенхофером. Это неправильно, думает Таафе. Даже он, никогда не служивший в армии, понимает это. И тут же поправляет себя: просто это еще не парад. Настоящий, правильный парад они устроят потом. В Вене, которую рядовой Грюнфельд три века назад защищал от турок. Фельдфебель Ковачич все также преисполнен гордости, а к лицу фон Штубенберга будто приклеено знакомое чуть рассеянное выражение, и если не заглядывать в глаза — теперь Таафе знает, что заглядывать в глаза нельзя — можно подумать, что это настоящий фон Штубенберг. Последним уходит фон Лютгендорф: под конвоем двух солдат эпохи Марии Терезии. Видно, как тот старается не попадать в шаг. Разглядывает пол, и лишь на пороге оборачивается, смотрит на Таафе — но Таафе нечего ему сказать. Дверь запечатывается, и зал мгновенно окутывает тишина. За окнами больше не слышно бури: ветер сдался. И все также черно. — Вы боитесь, — негромко говорит кронпринц. Тот проходит по залу и останавливается чуть сбоку от кресла. Пусть уже все закончится, думает Таафе. Поворачивает голову: ему неудобно. Смотрит. Кронпринц больше не похож ни на командующего адской армией, ни на судью. Кронпринц похож на кронпринца. — Наверно, это правильно. Вы должны бояться. — Вас? — Перемен, — кронпринц качает головой. В голосе его звучит искреннее удивление: как же так, почему господин министр-президент Таафе не понимает таких простых вещей? — Мир стоит на пороге величайших изменений, и никогда не станет прежним. Власть элит уже подошла к концу. Помните Электрическую выставку в восемьдесят седьмом году, граф Таафе? Вас не было на открытии, но вы для проформы хотя бы пришли на другой день, ранним утром. А больше из аристократии не появился никто. Получается, что лучшие люди монархии решили игнорировать науку и новейшие технологии. Кронпринц всплескивает руками, и Таафе снова видит острейшие, длинные когти на его пальцах. Он отворачивается. Смотрит вдаль. Пытается разглядеть хоть что-нибудь в черноте окна. И вспомнить восемьдесят седьмой год. — После той выставки в газете Шепса напечатали анонимный фельетон, — замечает Таафе. — Даже если бы мне не доложили об этом мои люди, трудно было бы не догадаться, кто автор. — Я рад, что вы прочли ту мою статью. Понимаете, почему я привел это сравнение? Мы на исходе эпохи. Век электричества скоро сменит век пара. Тоже самое случится с аристократией – всех этих князей и баронов сметут с пути люди, ратующие за прогресс и образование. После этого аристократия исчезнет навсегда. — Вы один из Габсбургов. — Да. Знаете, одно время я даже думал, что это такое проклятие: родиться Габсбургом. Тем более, наследником. Тем более, когда даже в Хофбурге то ли в шутку, то ли назло мне поговаривают, что Австро-Венгрия началась с Рудольфа и Рудольфом закончится. Я не люблю суеверия, и не верю в судьбу, но в какой-то момент я решил, что даже в подобных россказнях может быть смысл. — То, что вы делаете сейчас — вы выполняете собственное предназначение? Кронпринц сперва не отвечает. Делает несколько шагов вперед. Поворачивается лицом. Улыбается. Клыки не видны. — Как бы я хотел, чтобы у меня не было никакого предназначения. Моя жизнь сложилась бы намного счастливей, появись я на свет обычным эрцгерцогом. Мне бы простили все. Любую причуду, любую странность. Я бы спокойно занимался естественными науками, и никто бы даже не вспомнил о том, что Альфред Брем, мой наставник в орнитологии, входит в прусскую масонскую ложу, и теперь ему больше нельзя приезжать ко мне в Вену. Какая глупость, — кронпринц снова качает головой. — Быть Габсбургом — это прежде всего ответственность. А не привилегия. — Вы не представляете, как ваш отец был бы счастлив услышать это из ваших уст. — Я рад, что вы, граф Таафе, никогда не теряете способности злословить, — отвечает кронпринц. — Но я никогда не уставал напоминать Его Величеству об ответственности, которую берет на себя правитель. — Вот только его Величество и понятия не имел о том, кто скрывается за псевдонимом Юлиус Феликс. — Ну что ж, — кронпринц пожимает плечами, — теперь он знает. Благодаря вам и вашим ищейкам. Таафе выдерживает паузу. Мир устроен предельно просто. Настолько, что если кронпринц хочет побеседовать с кайзером, он пишет тридцатистраничный труд под именем Юлиус Феликс — с обращением к Его Величеству Францу Иосифу, с убедительными объяснениями о том, какую опасность несет в себе национализм, куда ведет Германскую империю размахивающий шашкой Вильгельм Второй, и почему Вене нужно заручиться поддержкой Санкт-Петербурга и Парижа, чтобы разгромить Берлин. Труд издается во Франции. И конфискуется на границе Австрии: пограничная служба свое дело знает. Таафе думает, что все сложилось бы иначе, поговори кронпринц хоть раз в жизни с родным отцом в открытую. Может быть, кронпринца пораньше бы отослали в Берлин. Может быть, кайзер прислушался бы к сыну, и тому не понадобилось бы отращивать клыки и поднимать адскую армию из могил. Да и он, Таафе, не сидел бы сейчас в этом замке, привязанный к креслу, ожидая приговора. — Мой отец бесконечно дорог мне, — говорит кронпринц, — и я не раз предупреждал его о грядущей катастрофе. В нынешнем виде Австро-Венгрия обречена. Мы подходим все ближе к краю пропасти. И если мы продолжим этот путь, от нашей родины останутся только жалкие осколки. История не прощает ошибок. Разве вы не понимаете, граф Таафе, что пока в Вене бездействуют, наша страна разваливается на части? Таафе очень хочет поспорить. Сказать, что в Вене не бездействуют. Сказать, что именно благодаря ему, Таафе, и его кабинету, в стране ничего не разваливается. В землях австрийской короны царит мир. — Я читал многие ваши статьи, — признается Таафе. — Я вполне отдаю себе отчет в том, за что мой кабинет осуждают либералы. И ваши друзья. Но я никогда не мог понять, какое будущее лично вы, Ваше Высочество, видите для Австро-Венгрии. Кронпринц снова улыбается, но улыбка тут же стирается с его губ. Самым мягким тоном тот произносит: — Больше всего на свете я хотел бы жить в мире где нет ни титулов, ни национальностей. Таафе кивает. — Ваше Высочество, вы можете запретить титулы. Вы даже можете под корень уничтожить всю венскую аристократию. Но заставить людей забыть, что они родились чехами, поляками или словенами, попросту невозможно. — Я сделаю так, что люди забудут об этом сами. Когда увидят, что в их стране есть чем гордиться. Законами, свободой, возможностью принимать решения. — Они все равно будут помнить старые обиды. — Вена сумеет сплотить всех, — возражает кронпринц, — кто живет в Австрии. А после войны мы все станем одним народом. Таафе не может отвести глаз от фигуры в темном плаще и ничего сказать он тоже не может. Он ведь родился в просвещенный век и знает, что никакого колдовства не существует, его просто нет, нет магии, нет волшебства, но есть одна зловещая формула, которая надежно отворяет врата ада, вот только закрыть их потом бывает очень тяжело, и именно это страшное заклинание только что произнес кронпринц. — После войны? — спрашивает Таафе. Своего голоса он не узнает. Кронпринц хмурится. Снова ходит по залу, и Таафе следит за каждым его шагом, за каждым движением, и ничего не понимает. — Я был уверен, что она начнется уже в восемьдесят девятом, — отвечает кронпринц, и теперь в его голосе слышно волнение. — После того, как к нам приезжал Вильгельм Второй, у меня не оставалось больше никаких сомнений. И я очень переживал, что война застанет нас врасплох. Но теперь мы готовы к любой битве. Теперь Австро-Венгрия одолеет любого врага. Разве не в этом и кроется высшая справедливость, что за Кенигграц пруссакам отомстят те, кто пал в шестьдесят шестом? — Вы нанесете превентивный удар по Германской Империи? — Вы старше меня, граф Таафе, — напоминает кронпринц. — И родились в Богемии. Значит, вы помните это немыслимое унижение, когда прусские батальоны топтали нашу землю. Представьте, что эти полчища добрались до Эллишау. Таафе качает головой. — Ваше Высочество, вы собираетесь нарушить действующий договор с Берлином. — Я сделаю это ради своей страны. Которой очень необходимо победить. И жителям которой необходимо знать, что их страна самая лучшая, самая просвещенная и сильная. А главное — это будет последняя война, которую станет вести Австро-Венгрия. После нее в стране настанет мир на века. — А если не последняя? Если в вашу военную кампанию вмешается Италия? Российская Империя? Весь, — Таафе еле сдерживается, чтобы не произнести «цивилизованный» — остальной мир? — Тем хуже для мира. Я обладаю такой силой, что мне больше не страшны никакие враги, — объясняет кронпринц и повторяет. — Моей стране не страшны никакие враги. А после победы моя родина станет едина. И не будет больше ни титулов, ни наций, ни рас, ничего, что разъединяет людей. И подданных не будет. Только граждане свободной, великой Австрии. Сначала Таафе предпочитает ничего не отвечать. Он смотрит в пол, разглядывает каменные плиты, ровные и гладкие, и капель крови уже не видно, высохли, исчезли, как исчез и фон Штубенберг, третий секретарь господина министра-президента, толковый и очень услужливый, и теперь под его личиной по земле ходит что-то другое. — Наций действительно не будет, — соглашается Таафе. — Будет два вида граждан, если так можно выразиться. Обычные — и ваша личная армия. В глазах кронпринца — никакой бездны, никакой зияющей черноты. Живые, выразительные, знакомые глаза. — Я подарю вечную жизнь каждому, кто будет верно и преданно служить родине, — произносит кронпринц. — Разумеется, без принуждения. А врагам Австрии я могу обещать лишь одно: смерть. Настоящую смерть. До конца. Полное уничтожение. Таафе задирает голову и смотрит в сводчатый потолок, и ему кажется, что это и не потолок вовсе, а тот самый колодец, который он видел в глазах фон Штубенберга, и который, наверно, уже появился и в глазах Линкенхофера, и ему чудится, что этот колодец сейчас упадет на него или затянет в черный страшный водоворот и никогда не отпустит. Он заставляет себя перевести взгляд на кронпринца. — Когда вы вернетесь в Вену, люди будут искать объяснение вашему воскрешению. — Народ достоин правды, — отвечает кронпринц. — Большинство ваших граждан католики, — замечает Таафе. — Они верят в ад и рай. Еще они верят в то, что у человека есть душа, и надеются на ее спасение. Которое им обещает церковь. — Церковь всегда что-то не договаривает. Может потому что истинное знание о спасении души, то есть о бессмертии, всегда утаивали? — спрашивает кронпринц. — Если оно вообще было, это знание. Мы и сейчас до конца не понимаем, как устроен этот мир. Взгляните, как изменилась жизнь за последние полвека: у нас есть железные дороги, электричество, газовые фонари, а теперь еще и телефон. Мог ли кто-нибудь во времена Марии Терезии хотя бы помечтать о таком? А если нет, почему вы считаете, что наши предки вообще знали что-то о душе и ее спасении? Я сделаю так, чтобы Вена стала первой в области научных открытий. Чтобы самые мощные технологии изобретались в нашей стране, а не в Германии или где-то еще. По коже дерет мороз. Вот теперь Таафе понимает: а ведь это тоже технология. Кронпринц сделал это с собой, чтобы стать бессмертным — и чтобы стать сильнее. Он не продавал душу и не призывал дьявола. Он просто решил, что так тоже можно. Стать бессмертным — и поднять армию мертвых себе на помощь. Все, чтобы в Вене воцарилась справедливость. Таафе передергивает от простой и глупой мысли: а что, если кронпринц прав? Если все это — только технология. Если никакого черного колодца нет. Мало ли что ему привиделось. Может, он действительно чего-то не знает. Может, кронпринц действительно открыл какую-то тайну и спасет мир. — Война все равно будет, — изрекает кронпринц. — Страшная, долгая, такая, какую вы даже не можете представить. С миллионами смертей. Потому что сильные мира сего, которые сейчас лелеют и взращивают обиды друг на друга, окончательно сойдут с ума. Ваши люди следили за мной. Я полагаю, вы осведомлены о моей дружбе с Жоржем Клемансо? — Разумеется. — Клемансо — один из тех немногих политиков, которому я мог доверять. Но даже он хотел использовать меня. Хотел, чтобы я убедил своего отца объявить войну Германской Империи. Обещал поддержку Парижа. Потому что Франция желает реванша за проклятый семьдесят первый год, а его Величество Вильгельм Второй жаждет проучить французов во второй раз. И чем дольше он ждет этого, тем больше полков он бросит в бой. А знаете, что самое ужасное? Мы привыкли отсчитывать время от Рождества Христова, но после катастрофы, которая нас ожидает, мы будем всегда делить нашу жизнь на две части — до войны и после нее. Потому что мир изменится до неузнаваемости. Я знаю это, граф Таафе. Я видел, как это будет. По залу расползается тишина. Таафе ловит себя на мысли, что верит. Кронпринц действительно знает — видел — заглядывал — заглядывал куда? в тот черный колодец? в будущее? — знает, как предовратить. — Человеку не под силу остановить эту катастрофу, — продолжает кронпринц. — Но я и не человек. Я не дам случиться катастрофе. Когда я вернусь в Вену, я сразу же побеседую с его Величеством и все ему объясню. Не человек, слышит Таафе, и в висках снова закипает кровь. Не человек. Не технология. — Вы боитесь, — повторяет кронпринц. В голосе сквозит разочарование — и удовлетворение. Кронпринц уходит к самому высокому окну, оставляя Таафе размышлять. Да, думает Таафе. Он ведь и правда боится. Он слишком хорошо знает: за все надо платить. И понимает, чем за бессмертие заплатил кронпринц, и что тот пообещал — сам не сознавая, конечно — с самыми благими намерениями, с самыми чистыми целями — тому, с чем никогда нельзя договариваться. — Позвольте заметить, что ваш план... Он медлит. И начинает все сначала. — Ваше Высочество, — снова обращается Таафе. По протоколу, будто они сейчас где-нибудь в Хофбурге, а на календаре вечный восемьдесят девятый год и вечное тридцатое января, — ваш план безумен...