Все царства мира и славу их

— Граф Таафе! Луна скатывается с неба, огромная, тяжелая, раскаленная добела, будто колесо сорвалось с оси и теперь несется вперед, раздавливая все, что встречается на пути, с треском и грохотом. Не пошевелиться, не вырваться, еще и очень холодно, а мириады ледяных кристалликов царапают и впиваются в кожу, сковывают, не выпускают, и удушье опять стискивает горло, и кажется, будто он застрял где-то между небом и землей, между живым и не-живым, в этом страшном навсегда замерзшем мире, которого нет… — Граф Таафе! … Когда он стоит перед знакомой дверью с резными створками, голову все еще немного кружит. Он успевает поправить лацканы и одернуть манжеты, подсчитывая количество сантиметров, на которые те должны выступать из-под рукавов пиджака. Еще он успевает подумать, что это, наверно, не имеет никакого значения. Тогда он протягивает руку вперед — и створки сразу же распахиваются. Он переступает порог с одной единственной мыслью: он все помнит. Он снова все помнит. Помнит Эллишау, помнит Вену, помнит Шарлотту, помнит своего старшего брата, шестого графа Таафе, даже помнит как зовут его самого. Он заглянул в черный колодец, он был там, и он остался жив — нет, это не важно, это сейчас важно примерно так же, как его манжеты и лацканы— важно, что он остался собой. — Я вас услышал, — говорит Таафе кронпринцу. Кронпринц снова похож на кронпринца. Но в его взгляде нет ни габсбургского торжества, ни царственной надменности. Он не судит, не приказывает ничего объяснять и не выносит приговоров. Кронпринц стоит в двух шагах, и глаза его сияют, излучая доверие. — Вы увидели. Таафе думает, что в эту секунду он и вправду понимает кронпринца лучше, чем когда-либо раньше. Когда тот еще был жив. — То, что вы видели, — продолжает кронпринц, — правда. — Я знаю, ваше Высочество, — отвечает Таафе. — Вам будет трудно это забыть. Даже если вы захотите. — Я не хочу забывать. — Я рад это слышать. Вы очень нужны нашей стране, граф Таафе¬. Таафе ловит себя на мысли, что еще несколько лет назад это были последние слова, которые он ожидал услышать от кронпринца. Теперь все иначе. Теперь кронпринцу — неживому, немертвому — нужен живой граф Таафе. По телу идет дрожь, когда он выворачивает эти слова наизнанку. И пробует на вкус. Графу Таафе — никакой кронпринц не нужен. Его послушают. Его слову поверят. Ему присягнет армия, весь народ примет его сторону, и Вена склонится перед ним. Все будет так, как должно быть. Сила всегда выбирает силу. А не слабость. Вот почему он оказался здесь. Не потому что кронпринц решил свести счеты, устроить судилище и придумал хитроумный план как заманить чиновника из Вены в заброшенный Зибенбюрген. Кронпринц здесь вообще не при чем. Это его, Таафе, позвали — это его избрала и позвала та сила, другая, нечеловеческая — и он пришел. Это он, Таафе, знает, что делать, он всю жизнь знал, что делать, в отличие от тех, кто слабее, кому никогда не хватает смелости, кто не умеет брать на себя ответственность и принимать решения. Это он, Таафе, сможет остановить катастрофу, даже если для этого придется переписать историю, перевернуть мировой порядок и построить совершенно новый мир. Только у него одного хватит на это сил и хватит решительности, и стало быть, именно это ему и предначертано, именно к этому он шел всю жизнь, именно этого желал и этого добивался, именно об этом мечтал, когда говорил, что не знает слова «достаточно», и больше никто, совсем никто — ни его Величество Франц Иосиф, ни еще какой-нибудь Габсбург, ни Андрасси, ни Голуховский, ни Вильгельм Второй — никто не сможет ему помешать, никто не сможет противостоять его воле, и разве он не знал, не чувствовал с самого детства, что равных ему нет в целом мире, а значит, именно он, Таафе, станет решать, кто будет его наместником в Берлине, кому будут принадлежать Балканы и что ждет Лондон с Парижем. Не кронпринц, не кайзер, ни Рейхсрат. Только он один. — Следующей ночью мы отправляемся в Вену, — произносит кронпринц. Только он один достоин сказать «да». Только он один сможет принять эту власть и эту силу. Он сам будет этой силой. — Нет, — говорит Таафе. Смотрит в черноту окна. И продолжает: — Спросите кого угодно в Хофбурге: на самом деле, все знают, что война будет. И каждая секунда только приближает ее, ваше Высочество. — Вы совершенно правы, — соглашается кронпринц. — Медлить больше нельзя. Но я теперь не совсем человек, и несмотря на свои исключительные возможности, мне приходится скрываться от солнца. — Вы не можете скрываться вечно, — замечает Таафе. — Ни от солнца, ни от своего предназначения. Народы коронных земель ждут того, кто избавит их от уготованной им судьбы. — Поверьте, я знал, на что шел. Я не хотел этого могущества для себя. Я заплатил эту цену, чтобы моя страна могла уцелеть в грядущей бойне. — И победить. — Да. Это неудобство — ничто по сравнению с болью, которую я чувствовал раньше, когда видел, что происходит в государстве. И когда я понял, что нас ждет. Кронпринц держит паузу. Отворачивается. Идет к самому высокому окну и кладет руки на подоконник. Неудобство, повторяет Таафе про себя. Слово кажется ему глупым и мелким. Он представляет, как его личная армия — не эти оборванцы в гнилом тряпье — а те, другие, с новенькими винтовками Манлихера — занимают Берлин, и как он сам объясняет его Величеству Вильгельму Второму, как следует себя вести и чего нельзя делать, и может быть, после этого от наследника Гогенцоллернов даже будет какой-то толк, а если нет, ну что ж, придется подыскать кого-то другого, кого можно посадить на трон, а позже придется навести порядок в Париже и Лондоне, и это тоже будет ему по силам, ему теперь все будет по силам… — Скоро рассвет, — произносит кронпринц. Таафе делает несколько шагов по каменным плитам — вслед за ним. Вглядывается вдаль, прищуривается, и пусть они с кронпринцем в первый раз в жизни стоят рядом и смотрят в одну сторону, он все еще не может отличить черное от очень черного. — Даже если вас это тяготит, — замечает Таафе, — вы все-таки наследник Габсбургов, ваше Высочество. И наследник коронных земель — по крови. — Признайтесь, — кронпринц одаривает его пристальным взглядом, — для вас все это давно не имеет значения. Вам нравится ваш титул, и вы никогда не откажетесь от своих аристократических привилегий, но на самом деле вы из тех, кто верит только в право сильного. Уйти от ответа — не выйдет. Таафе соглашается. — В определенном смысле да. — Вы не в Рейхсрате, граф Таафе. И не в Хофбурге. Больше не нужно искать уклончивых формулировок. Не со мной. Скажите, что думаете. Взгляды снова встречаются, и Таафе делает то, что требует кронпринц — говорит, что думает. — Я считаю, что власть должна принадлежать тому, кто осмеливается ее взять. Тому, кто берет на себя ответственность. Если вы решитесь защищать нашу страну — вы станете ее истинным правителем. И не только потому что вы Габсбург. — Я уже принял это решение. — В день, когда вы это сделали, в Вене настал траур. Мне ли объяснять вам, что чувствовали при этом ваши враги — и ваши союзники? Кронпринц позволяет себе печальную улыбку. — Я знаю, что в газете Шенерера сделали вид, будто ничего не произошло. — Это так, — кивает Таафе, — но порой мне кажется, что даже ваши противники не остались полностью равнодушными. И что этот траур длится до сих пор. Народ знает, что династия потеряла наследника, и ни эрцгерцог Отто, ни эрцгерцог Франц Фердинанд не смогут восполнить эту потерю. Ваши приятели-либералы впали в отчаяние. Для них, как и для армии вы были символом прогресса. Теперь, как будущий правитель единой Австрии, вы должны вернуть надежду не только вашим друзьям. — Они поймут мой выбор. — Несомненно. — Все, что я сделал, я сделал для нашей родины. — Наша родина, — замечает Таафе, — это не только ваши союзники, но еще и немалая доля сомневающихся. Вам нужно их объединить, а для этого вы должны демонстрировать силу. Кронпринц пожимает плечами. И снова смотрит вдаль. Таафе снова не видит рассвета. И не знает, сколько он выдержит еще. Когда рядом кронпринц, вообразивший себя спасителем страны — и то, что дает кронпринцу могущество. То, что может дать истинное могущество — ему самому. Единственному человеку, который сможет вынести эту мощь — и эту ответственность, который знает как ее применить и что с ней сделать, который знает, что нужно Вене, Австрии и всему миру. Да. Он знает, что нужно миру. — Вы опять говорите про силу, граф Таафе. — Вы желали честности, ваше Высочество. — Разве у того, кто полностью отдает себя отчизне, могут быть слабости? — Нет. Именно поэтому для вас не должно быть разницы между ночью и днем. Ее вообще нет, приходит в голову Таафе. Хватит одного слова, чтобы день стал ночью, а ночь — днем. Его слова. Его послушают. Поверят. Сделают все, что скажет он, Таафе. А его верные подданные сами запретят народу выходить на улицу днем. Или нет. Он просто убедит народ, что так будет лучше — для всех. Он сумеет. Так намного лучше. А потом можно придумать что-то еще. Таафе представляет, как это будет. Представляет Вену, закрытую огромным куполом. И вечную звездную ночь над городом. В одном кронпринц прав: прогресс нельзя остановить. — Всегда приходится чем-то платить, — отвечает кронпринц. — Вы заплатили за то, чтобы перестать быть смертным. Вы решились на это, и вам хватило отваги на второе рождение. Когда вы вернетесь в столицу, вас будут бояться враги, вы сможете выиграть любую битву и любую войну, сможете защитить отечество от любой напасти. Но вы никогда не станете править страхом. — Ни в коем случае. — Значит, если вы желаете полной власти, вам придется пойти еще дальше. Перестать быть тем, кем вы являетесь сейчас. Вы же собираетесь спасти нашу страну, — продолжает Таафе. — Даже не страну, а землю. — Да. — Эта земля уже признала вас и вашу власть над ней. Вы спасете ее от будущего уничтожения и унижения, а она спасет вас. Воздух наполняется электричеством. Взгляд у кронпринца тяжелый и напряженный. Он ждет, что сейчас скажет Таафе, и Таафе знает одно: ошибиться нельзя. Нужно сказать то, что так хочет услышать кронпринц. — Австрийская земля не позволит пострадать ее истинному правителю, — произносит Таафе. — Как только вы ступите под рассветные лучи, облака закроют солнце. Таафе опять всматривается вдаль: ему впервые кажется, что сквозь черную бездонную темень пробиваются первые искры. Кронпринц хмурится. — То, о чем вы говорите — опасно не для меня, а для вас самого, граф Таафе. Вы же сознаете, почему я оставил вас в живых? — Да, ваше Высочество. Вы считали, что вам нужен посредник. Между днем и ночью, если вы позволите так выразиться. — Именно. — Я уже сделал свой выбор, — отвечает Таафе. Он бросает взгляд на окно: небо и вправду светлеет. Рассвет близок. Что бы этот рассвет ему не принес. Кронпринц смотрит на Таафе так, будто хочет прожечь в нем дыру взглядом. Поворачивается на каблуках — и уходит из зала. Теперь Таафе не понимает: выиграл он или проиграл. Может быть, ему лишь кажется, что он уже выиграл — убедил кронпринца в том, в чем хотел его убедить — а на самом деле он проиграл. Ведь все, что от него требуется — сказать «да», и после этого никакой кронпринц больше не будет путаться у него под ногами, и это он, Таафе, будет отдавать приказы земным королям и принцам, это он, Таафе, будет решать, по каким законам им жить, только он один, и больше никто, только он один сможет создать мировой порядок, где все силы будут уравновешены и сбалансированы, прекрасный справедливый мир, где никогда не будет войн, и войти в историю. — Нет, — произносит Таафе вслух. На мгновение он снова оказывается в черном колодце. Над головой разрываются снаряды, и песок засыпает траншею. Он вновь идет по Рингштрассе вслед за катафалком его Величества. Смотрит на Вену — на разбитые здания, засыпанные пеплом и битым кирпичом, сожженные дотла, на улицы, выстроенные заново, на сверкающий город — и не узнает ее, и вмиг понимает, что человеку не под силу это предотвратить, даже ему, Таафе, все равно не под силу, кем бы он себя не считал, понимает, что все уже предрешено и предначертано, и теперь, сколько раз он был не произносил это свое упрямое «нет», он будет обречен всю жизнь сомневаться, правильно ли он поступил, но именно сейчас, вот в эту самую секунду или минуту он еще способен все изменить, а потом будет поздно. Не под силу, думает Таафе. И еще он думает, что ему может не хватить самоуверенности — или все-таки веры в себя — какая разница, как это назвать — чтобы повторить это «нет» столько раз, сколько будет нужно. Но он повторяет.