Все, что слышит солнце

И тем вечером она пела за работой – а я смотрел. Я смотрел, как на швах и между стальных пластин, в переплетеньях ремней, где не знающий не приметит, появляются страшные знаки: Белвер рассказал ей о них.

А кто рассказал ему – того я не знаю.

      Отшельник поднял голову и, не оборачиваясь, сказал:       – Здравствуй, Рассвет.       Рассвет застыл на пороге.       В доме было тепло – в очаге живо трещал огонь, стол освещали обтекшие свечки, исходил паром котел. Дух стоял мясной и пряный.       За спиной у Рассвета шумел лес – не новая роща, в которой стоял его храм, но старые, скрипучие сосны.       Он шел уже много дней – вверх и вверх, и едва замечал подъем, пока не начали вдруг отниматься ноги и гудеть голова. То были предгорья. Рассвет обошел изгиб тракта, так и не показавшись на дороге, и снова нырнул в лес. Внутри сосняк был как зацветшая летом вода: зеленый и желтый, мутный. Солнце пробивалось вовнутрь яркими пятнами, а тень была изумрудно-черной и льдистой наощупь.       – И не пускай холод в дом, – отшельник расправил плечи, – потом не выгонишь.       Рассвет очнулся. Он вошел, отряхнул с сапог присохшую глину, и осторожно прикрыл за собою дверь. Наконец, сообразил:       – Доброго вечера.       Отшельник засмеялся – тихо, не зло. Голос у него был веселый.       Он обернулся, и тут Рассвет смог его разглядеть – он был весь рыжий и бурый, веснушки до того тесные на лице, что оно казалось сгоревшим на солнце. Ухмылка его пряталась в густой бороде. Волосы у отшельника были заплетены в косу, а та спускалась по плечу и груди, и была похожая на змею, блестела от свечек редкой стальной сединой. Глаза его были цвета земли, а изнутри, как тлеющий уголь, прятали красное.       Рассвету это понравилось. Где-то в отшельнике он увидел большой костер.       – Вам эльфы про меня сказали?       Отшельник кивнул:       – Они.       – Я слышал, что вы их друг.       – А я слышал, что ты.       Рассвет улыбнулся. В домике было тесно, не поместился бы и еще один человек – Рассвет присел на большой сундук, потому что сидеть было больше негде.       – Мне говорили, что вас зовут Рованом.       Тот кивнул. Только теперь Рассвет разглядел, что он делал: стол кругом большого котла был завален древесной стружкой, а поперек досок лежал длинный посох, упиравшийся одним концом в стену. Рован, умелой и твердой рукой, вырезал в светлом дереве знаки. От того, как плясали язычки свеч, казалось, будто слова и буквы змеятся, танцуя, и сжимают посох подвижными кольцами. Рассвет смотрел, зачарованный.       – Это колдовство?       Рован моргнул, словно успел забыть о Рассвете. Он отложил инструмент и до хруста потянул спину – должно быть, сидел над работой он уже очень давно.       – Это обереги, – он хрустнул шеей, – быть может, и колдовство. Я собираю коренья и травы, говорю с костями, слушаю птиц. Никогда не умел призывать молнии и огонь.       И он поглядел на Рассвета так, словно тот должен был теперь что-то сказать. Рассвет без слов протянул руку и сомкнул пальцы на фитиле. Отвел руку. Свеча загорелась вновь.       – Это, – Рован вгляделся в огонь, – колдовство?       Рассвет покачал головой:       – Это воля огня. Везде есть его воля – где она, там я. Он призывает меня, а не наоборот.       Рован хмыкнул.       – Ты голоден, – вдруг спросил он, – хочешь пить?       И Рассвет понял, что вправду очень голоден и что уже много часов мучается жаждой. ***       ...а после ты выйдешь на тракт, который идет у реки и по кромке леса, и через несколько дней войдешь в Шумноводный. Там ты передохнешь. Ты увидишь людей и эльфов – и вполовину людей, вполовину эльфов – и такие народы, каких ты еще не встречал. Ты увидишь сады, дома и базарные площади, и там будет светло, как ты любишь. Улицы там солнечные, широкие, а городские стены все уплетены зеленым и красным плющом. В Шумноводном всегда красиво, всегда свежо.       Не задерживайся подолгу в его стенах. Будь настороже. Спи на одежке и книгах, а деньги... А денег у тебя никогда не водилось. Это хорошо, Рассвет.       Это славно.       Если выйти из Шумноводного на северо-запад и восходить по Сверкающей – туда, где вливается в нее Лоагранн, и выше – то вскоре услышишь грохот и вой. Так поет в тех местах водопад. Там я родился.       Селение называется Дальсейном, и ни в одном доме его, ни в погребе или колодце не спрячешься от Сверкающей – так долина ее полна громом и эхом. Там живет моя сестра, и, если ты спросишь, она приютит тебя. Зовут ее Рамоной.       Передавай Рамоне привет – скажи, что брат не забыл о ней.       До сих пор, когда здешний лес по ночам умолкает, мне слышатся ее песни и славные грохот и шум водопадов. ***       Рассвет застыл, не донесши еды до рта. Суп у Рована оказался густым как подливка, и остатки из мисок вымакивали хлебом. Кусок лепешки Рассвет и поднял теперь перед собой, и повел им в воздухе.       – А разве не лучше пройти лесом? Я ведь уже...       Рован косо взглянул на него:       – Здесь водятся вепри, волки, – он откинул с лица серую прядь, – да и деревья не жалуют чужаков. А эльфы... Очень уж почитают землю – здешнюю землю, значит.       – Я никого не встречал. Ни вепрей, ни эльфов, – Рассвет подумал, – деревья только.       Рован не сдержал смешка.       – На то и лес...       – А я о чем?       Рован покачал головой. Рассвет помог сложить посуду в опустевший котел, а потом обещал оттереть в ручье – с песком. За это его вдруг пригвоздили взглядом.       – Никуда не ходи без меня.       – Я и не думал...       – К ручью. Не смей соваться в него. Тем более – совать миски с горшками.       – К которому?..       – К тому, что течет с гор на востоке. Он зовется здесь Единорожьей Тропой. На берегу тебе вреда не будет; но, ступишь в воду – выудят, втащат в лес и прибьют. Выше в горах не подпустят и к берегу. Никто и ничто не смеет замутнить воды Тропы.       Рассвет вздрогнул и кивнул – Рована это, кажется, успокоило. Он успел отставить котел к двери и затушить свечи, убрать посох на полку под потолком – знаки на нем больше не двигались, даже в неровном свете углей – и приготовить постели, прежде чем Рассвет снова решился заговорить.       – Кто стережет Тропу?       Рован в полутьме был еще больше похож на костер – вот, как бахрома золы по краям, седина, вот лицо его покрывают огоньки искр, а глаза черные, угольные. Почти как Рассветовы. Почти как его – но не совсем.       – Все стерегут. Волки, олени, лисы. Эльфы, и дроу тоже. Деревья. Ты их еще не встречал, иначе запомнил бы, но – кентавры... И полурослики, и лесные люди, и чудный народ, – Рован прикрыл устало веки, – и я.       Рассвету он вдруг показался старым – от того, как глубоко легли тени на хмурый лоб.       – А отчего так?       Рован задумался.       – Так всегда было. Единорожья Тропа чиста, никто не в обиде, народ не стреляют почем зря. Только эльфы помнят, – соврал он, – а мне говорить не хотят.       Рассвет открыл было рот, но задумался. Помолчал. Сказал, наконец:       – Спасибо.       Он мог бы сказать еще, что Рован ему солгал, но не стал. Отшельник спал на полу, Рассвету же постелил на широкой лавке – снизу сквозило, обоим пришлось завернуться в тяжелые шкуры. Рассвет понял, что хотел еще сказать – и сказал:       – Спасибо, что принял меня. Ты очень добр.       Но Рован не слышал его – он уже спал. ***       Дом... Нет, то был не дом. Развалина – четыре черных стены, скосившихся набок, над ними дырявая крыша – была вполовину утоплена в землю на самом краю Дальсейна. Дом сгорел когда я был еще мал. Играть там не приходило в голову даже нам с Рамоной, да и дверь заросла мхом до того, что не двигалась с места. Ставни застряли в окне наискосок, но еще не догнили, и влезть мимо них было никак нельзя.       Рамона думала, будто в развалине живут черные лисы, а по ночам душат и жрут наших кур. Я представлял, что там живут гоблины. Кур они тоже жрут, но еще – воруют у мальчишек ножи, а с лошадей подковы.       Так считали и остальные дети, а взрослым до лис и развалин не было дела.       В те годы в руины Ллорха вернулись люди. Они и не думали строить там новый город. Когда у купцов Шумноводного доставало мозгов и денег нанять охрану или сойти окольным путем, разбойников Ллорха кормили мы.       В развалине, в самом деле, не жили ни лисы, ни гоблины – иначе Белвер не укрылся бы там, а я не нашел бы его и не оказался здесь. То была Середина Лета, мне шел девятнадцатый год. Я был счастливый и пьяный.       Я слышал за собой смех, и музыку, и водопадный грохот – ныли скрипки, кто-то бил в большой барабан, кто-то пел. Сапоги у меня были в золе, и на траве оставалась за мною дорожка белых следов. Когда я увидел в окне обгорелой развалины чей-то глаз – он светился, красный как уголь – то расхохотался и побрел к дому. Я хотел сказать лисам и гоблинам, что пива и мяса у нас хватает, и что я хочу станцевать с ними под барабан и скрипку.       Будь я на месте Белвера, то огрел бы себя по голове и скинул в Сверкающую, пока не хватились.       Он только взял меня за плечо в темноте и шепнул на ухо пару слов – ты, может, знаешь эти слова – и потом подхватил меня под затылок, чтобы я не ударился, когда упаду плашмя. Так сладко, как после того заклятия, я никогда больше не спал.       Будь я на месте Белвера, то связал бы себя во сне, заткнул рот и ждал до утра с мечом на плече. Белвер сложил меня на мох между стен развалины и поставил неподалеку кружку с водой. Веревки у него не было. Был меч – большой и грязный от крови, и от этого не блестел, так что я его не заметил.       Когда Белвер ушел из Дальсейна, то меч так и остался стоять в углу, у черной стены. Крыша развалины рухнула внутрь через пару лет; этот меч теперь – куча ржавой трухи – вышел весь от дождя и солнца.       А тогда я проснулся. Голова у меня гремела как водопад, во рту был песок – я выпил, не думая, воду из кружки. Половину пролил на себя. Снова лег. Сквозь щели в крыше и стенах я видел, как занималась заря – сверху светлело синее, а по правую руку как будто работала кузня: белым, красным и желтым. Вот раскаленное солнце макнули в Сверкающую, оно зашипело, остыло и подняло туман. В голове у меня, за глазами, свербило.       Я увидел сгорбленного у стены – эльфа, только кожа у него была сине-кубовой, а волосы белыми, подхваченными сзади перевязкой. Он не спал. Через щель между ставней стал проползать ранний луч – эльф следил за ним как следят за ядовитой змеей.       Все их наречие от меня разбежалось. Я только и вспомнил, как можно сказать:       – Доброе утро.       Эльфа это развеселило – он на меня оскалился.       – Я не буду тебя убивать, – сказал он.       – Спасибо, – ответил я.       – Боишься меня?       – Нет.       Мы посмотрели тогда друг на друга. Глаза у Белвера были винные. Я увидел шрамы у него на руках и там, где рубаха не прикрывала грудь – доспеха у него тоже не было, только теплый плащ, которым он обернулся на ночь.       Мне хотелось сказать ему, что, желай он меня убить, то уже сделал бы это – но из всех эльфийских слов мне на ум шли только ругательства и имена съестного. Он внимательно на меня посмотрел.       – Ты дурак? – спросил эльф.       Я закивал. Эльф фыркнул.       Он сказал, медленно, так чтобы я разобрал незнакомый подземный говор:       – Я болен. Если меня не найдут, я скоро умру сам. Не говори никому обо мне – а потом расправься с телом. Мне все равно, как.       Я осмотрел его.       – Ранен?       Эльф покачал головой. Болен.       Я повернулся набок, чтобы получше его разглядеть.       Он, должно быть, долго недоедал: щеки у него были впалыми, глаза ввалились. Частью шрамы были старыми, потемневшими, частью свежими – коричневыми, красными. Те, что пересекали верх груди, были похожи на следы кнута, широко вспоровшего кожу; на руках следы обходили запястья кругом, как веревки или кандалы. Я не смог, правда, увидеть в нем хвори кроме болезненной худобы – раны уже зажили, были чистыми и сухими, говорил он без хрипа, не мучался жаром и болью.       – Что с тобой? – спросил я его на своем языке.       Эльф покачал головой – он не понял.       Я встал. Он не встал вслед за мной и не попытался остановить – засмеялся, когда я не смог сперва отворить вросшую в землю дверь. Наконец, она подалась, и эльф тихо сказал мне вслед:       – Я никому не желаю зла.       Но я ничего не ответил ему и ушел.       С утра, как в моей голове перестали кататься чугунные булавы, я отыскал Рамону и все ей рассказал.       Мы пришли к Белверу следующей ночью.       Рамона, укладывая в корзину метелки лечебных трав – к теплому еще горшку жаркого – рассказывала мне, как дроу едят эльфийских детей. Я доканчивал ужин.       – С луком?       – Чего?       – Эльфийских детей. С луком едят?       Она отвесила бы мне подзатыльник, не пригнись я к столу – но я слышал, как она еле сдерживает смех.       К старой развалине мы подошли, когда перевалило за полночь. Я нес на плече топор, а у Рамоны на шее качался мутный хрусталь – он с детства берег ее от зверей и в лесу показывал верные тропы. Ни то, ни другое бы нас не спасло – но Белвер и не желал нам зла.       В сказки о том, что дроу жрут детей, я никогда не верил – да и теперь не верю. Те из темных эльфов, кто вправду желают пролить кровь, скорее оставят врагов на съедение воронам и волкам; их отвращает все, что живет под солнцем. Не знаю, зачем нас в Дальсейне пугали этими сказками. Дроу, которые отвернулись от света Илистри, страшны совсем другим – но тогда я еще не знал этого, и потому только шутил и смеялся.       Когда я впустил Рамону под крышу косой развалины, то Белвер даже не поднял на нас глаз. Красные радужки его светились в темноте. Сквозь щели в досках пробивался свет луны – я вдруг заметил, что ресницы у эльфа тоже белые, будто обросшие инеем.       – Я сказал твоему другу, чтоб оставил меня в покое. Зачем вы пришли?       Рамона поставила перед ним корзину. Она лучше меня владела эльфийским наречьем – дружила и с лесом, и с его сторожами. Они с Белвером понимали друг друга.       – Ешь, – сказала она.       Эльф, наконец, посмотрел на нее. Он окинул взглядом Рамону, меня – я снял топор с плеча и отставил к стене. Тогда я и увидел заржавленный меч, красно-коричневый от подтеков. Должно быть, я испугался его – Белвер взглянул на меня и засмеялся.       Смеялся он тогда тихо. Что-то в нем было пустое – и голос его был глухим, как из бочки.       Рамона присела на корточки у стены.       – Мы не причиним тебе вреда. Ешь, а потом расскажи, чем болен.       Белвер выудил из корзины горшок. Разглядел его.       – А топор зачем?       – А вдруг ты не такой дружелюбный, как говоришь.       Белвер задержал на ней взгляд, прежде чем принялся есть. Он, кажется, хотел что-то сказать, но не стал.       Ел он жадно, руками – хотя Рамона сложила в корзину пару лепешек и ложку – а после жаркого вцепился в хлеб, а потом дочиста облизал ладонь, которой ел. Когда он покончил с едой, то убрал с лица волосы и снова откинулся на стену.       – Спасибо, – сказал он.       Я присел рядом. Я понимал тогда все, что они говорят, но не мог ничего сказать – мне хотелось спросить, откуда Белвер пришел, был ли он в плену под землей и как долго. Рамона всегда была смышленей меня, и поэтому спрашивала другое:       – Теперь расскажи, что с тобой.       Белвер невесело улыбнулся. В руке у него зажегся огонь – я впервые увидел Белверово лицо в ясном свете, а сам он закрыл от света глаза. Все лицо у него, от лба и до подбородка, было в веснушках – как у нас с тобой.       Он думал, что это у него, мол, ужасная болезнь. Мол, раны и язвы – ему говорили внизу, что солнце до смерти жжет их народ.       Мы с Рамоной тогда переглянулись и покатились со смеху. ***       Рассвет ерзал, пытаясь усесться удобней на валуне у ручья. Рован менял тетиву на охотничьем луке – они уже перемыли посуду, пришло время поймать себе чего-нибудь на обед и про запас. Все лето Рован готовился к зиме – как и Тина, и Рассвету было с ним привычно. Тина тоже рассказывала ему истории.       Рован посмеивался себе в бороду. Рассвет был странно-серьезным, хмурым.       – Мне, – сказал он, – очень жаль.       – Белвера?       – Да.       Рован опустил лук.       – Чудной ты.       – Это ведь подарок. Все, что оставляет солнце, все знаки – это дары. Латандер щедр.       – И меня он тогда одарил?       – Конечно.       Рован хмыкнул.       – Ну, спасибо ему.       Рассвет помолчал. Он раскапывал гальку в ручье древком копья – солнце скрылось за облаками, поток был холодным, стеклянным. Как следует изогнуть лук он никогда не умел, но бросок его был – почти всегда – страшно-верным.       Ему никогда, правда, не нравилось, как громко звери кричат.       – Он дарит нас не чтобы мы благодарили его. Он светел, добр...       Рассвет вздохнул. Рован стал собираться. Упали первые капли дождя – камень берега весь пошел темными крапинками.       – Я хотел сказать, что твой друг, Белвер... Не знал, что его приняли. Здесь, наверху – сразу, как он пришел – его одарили, узнали. Только он верил в ложь и боялся, даже тогда. И мне его жаль.       Рован пожал плечами.       – Мне всех их жаль.       Рассвет кивнул.       Когда они снова вошли в сосновую гущу, дождь стал реже – тут и там лился через сосны, с веток стекал большими, как градины, каплями.       – Дать тебе плащ?       – В рогах запутается.       Рован прыснул. Ко лбу Рассвета липли темные кудри, коричневый пух рогов потемнел от влаги. Он улыбнулся:       – Но все равно спасибо.       Рован подумал.       – Откуда... Откуда ты это все знаешь? О своем боге?       – Однажды я целый день смотрел на солнце.       Рован подумал еще.       – И он говорил с тобой?       – Нет, конечно, – Рассвет улыбнулся, – солнце не разговаривает. ***       В те годы в развалины Ллорха вернулись люди.       Когда-то давно это был большой город, живой торговлей и шахтерским делом – Серые Пики были тогда полны золота и серебра. Шахты выскребли начисто еще до моего рождения – должно быть, от гор осталась теперь одна скорлупа – к власти пришли обманщики, шаромыги, мастера бежали из Ллорха с семьями и учениками, торговцы собирали караваны, уходили в сторону моря и больше не возвращались. В конце концов Ллорх опустел.       И лучше б ему оставаться пустым – было бы меньше мороки.       Белвер жил в старой развалине, оказалось, с весны. По ночам он выходил из деревни невидимым, слитым с тенями – охотился и готовил в лесу, врачевал, как умел, застарелые раны. Все, что растет под солнцем, было ему не знакомо; из лечения Белвер знал только воду, и глину, и пепельный мох, который так же как здесь растет под землей. Возвращался назад он перед зарей и все утро и день спал, измотанный даже парой часов охоты. Бывали и дни, когда он вовсе не мог подняться. Бывали дни, когда дичи найти не удавалось и Белвер жил на ягодах и воде. Красть он не решался – другого укрытия кроме нашей деревни Белвер в округе не знал, а на поиск ему не хватило бы сил.       Я до сих пор не знаю, что с ним сделали там, внизу. Он был воином, потом отказался сражаться – ему было страшно. Страх был во всех; есть во всех темных эльфах, сбежали они из подземья, родились под солнцем или живут свою жизнь под землей – но Белвера он победил, подчинил себе.       Те, кто живут под паучьей сенью, любят войну. Дети рождаются для войны, учатся для войны, приносят молитвы своим жестоким богам – для войны. Трус у дроу никому не нужен. Никто не хотел и не мог успокоить его страха – они все жили с ним, любили его как ты любишь Латандеровы подарки.       С месяц мы с Рамоной выхаживали его – по ночам, когда никто не видел подвижных теней внутри развалины и не слышал наших бесед в водопадном громе. Я лучше стал понимать подземный Белверов говор, а он все больше схватывал от Рамоны. Он научился словам леса – именам трав, кореньев и ягод – мы рассказали ему о хлебе, о полях и садах, о стадах, которые пасутся под солнцем, рассказали ему о самом солнце, о звездном небе, о дорогах, селениях и городах; и Белвер слушал, зачарованный.       Сам он говорил редко, и то, что рассказывал, было страшно. Когда я пытался узнать, как Белвер ушел из Подземья, он вдруг замолкал и качал головой. Я видел, как руки его сами собой сжимаются в кулаки.       Ночи росли. Я был рад в тот год осени как никогда раньше. Рамона все реже посещала развалину – вернулся с работы в городе ее муж, кожевник Данн – а я уходил вслед за Белвером в лес или коротал его долгую ночь разговором, и тогда он все больше говорил, а я все больше молчал. Из лесу мы приносили дичь и речную рыбу, и многое отдавали Рамоне – так Белвер хотел отплатить ей за доброту.       Иногда мы не возвращались и днями: когда рассвет заставал нас в пути к Дальсейну, мы поворачивали назад и уходили дальше, в густую чащу, и там разбивали среди бурелома маленький лагерь, складывали шалаш. Белвер чертил кругом нас защитные знаки, белой золой костра – а после мы спали, укрывшись плащами и листьями. Темнота будила Белвера как нас с тобой будит свет.       Пару раз я просил его не возвращаться, остаться еще одну ночь. Еда у нас была: местные розовогрудые горлицы, попавшиеся в ловушки, орехи и поздние ягоды, сосновый отвар и, наконец, пара яблок, спеченных промеж углей. Я делал вид, что они завалялись в моем мешке просто так – не для Белвера, который их очень любил. Белвер делал вид, что его не пугает шумный ночной лес.       В конце концов ему надоело притворство и он перестал бояться. Однажды он отогнал от лагеря дикого вепря, вычертив в воздухе знак светящейся головней. В другой раз я, прикрывая спиной его спящего, указал дорогу в Дальсейн гному-охотнику.       Обычно, по правде, нас охраняли золяные знаки и ничто не тревожило нашего сна. Чем длинней и студеней делались ночи, тем чаще мы с Белвером просыпались по вечерам в объятьях друг друга – и тем сильней мне хотелось вовсе не возвращаться в Дальсейн.       Когда сошла последняя зелень лета, в сгоревшей развалине стало совсем нельзя ночевать: черные стены ее, мшистый пол растили иней как луговую траву. Белвер все говорил мне, что переживал и худшее, но Рамона и Данн согласились принять его – и ему не пришлось замерзать.       Я помню, как Белвер тогда встретил маленькую Лию. Все лето она провела в городе с Данном – он баловал ее и, привычную к смердящей мастерской, потихоньку учил ремеслу. Лия, правда, истосковалась по матери и в Дальсейне не отцеплялась от ее юбки.       Родилась Лия белой как снег – с белой кожей и белым пухом на маленькой голове, с будто заиндевевшими волосками ресниц. Глаза у нее были красно-карие, цвета береговой глины, и большие, и любопытные. Она боялась солнца так же, как Белвер – оно жгло Лие и кожу, и глаза, и к тонкому поясу ее был всегда прикреплен пузырек холодящего зелья.       Данн тихо говорил о чем-то с Белвером, когда Лия вышла из комнаты к очагу. Она взобралась на колени к отцу и долго осматривала гостя.       – Ты, – лицо ее стало удивленным, – подземный эльф?       Губы ее двигались, но слышно было только придыхание – а разговаривали у Лии руки, и были говорливыми, ловкими. Белвер улыбнулся тому, как она назвала его эльфом: будто вытянувши свои белые круглые уши пальцами. Он кивнул.       – Вы правда детей едите?       Белвер не понял ее, но Данн погрозил Лие пальцем. Он тоже знал, что это глупости.       – Что она сказала?       – Ничего.       Лия захихикала и завертелась в его руках. Белвер нахмурился.       – Ты ведь дома. Почему не говоришь вслух?       Лия надула губы.       – Не люблю.       Я смотрел за ними до того, с порога между комнат, и мне вдруг стало не по себе. Мы с Данном переглянулись.       – Там, откуда ты родом, – осторожно сказал Данн, – разве все могут говорить вслух?       – Конечно.       – А что глухие?       Я видел, как у Белвера на мгновение изменилось лицо. Потом он улыбнулся Данну – спокойно, так что улыбка не дошла до глаз – и соврал:       – У нас есть для этого магия.       Лия неверяще фыркнула и сползла с коленей Данна.       – У тебя красивые волосы.       Белвер потрепал ее по макушке.       – У тебя тоже.       – Дай заплести.       Он улыбнулся еще – так же, холодно – и послушно спустился на пол перед стулом. Данн смотрел, как Лия играет с его волосами, и тем вечером рано отправил ее в постель.       Я слышал, сквозь грохот и шум водопадов и из-за стены, как Рамона поет дочери колыбельные. Мы втроем – Данн, Белвер и я – долго сидели в молчании. Данн заговорил первым.       – Вы... Убиваете их.       Белвер не хотел поднимать на него взгляда.       – Да.       – Послушай, – я взял Данна за плечо, – ему больше некуда...       Но Данн поднял кулак перед моим лицом – и я умолк.       – Кого?       – Всех, кто не пригоден к войне. Слепых и глухих. Слабых. Больных.       Белверу стало трудно говорить. Он шумно сглотнул.       – Еще?       – Всех, кто не может защитить себя. Или не хочет.       – Ты убивал таких?       – Я не имел права... Не мог приносить жертвы. Но я смотрел.       Кулак Данна разжался перед моим лицом. Я видел, как он был зол. Как ему было страшно.       – Переждешь здесь зиму – и убирайся.       – Я могу уйти сейчас.       – Данн...       Он с отвращением оглядел и меня, и его.       – Ты там подохнешь от холода. Тебя больше никто не примет. Только мы.       Белвер закрыл глаза.       – Все так.       – На твоем месте, я бы ноги целовал Рамоне и Ровану.       И Данн ушел.       Той ночью мы долго лежали в кухне у очага, на составленных вместе скамьях. Белвер отказался выходить в лес. Он и я не спали – я привык не спать ночью, следовать между деревьев за тенью Белвера. Он привык соскальзывать в полусон днем, свесив голову на грудь в теплом углу у очага.       А тогда он рыдал, уткнувшись в мое плечо. В горле у меня поднималась мерзость. Я гладил его по волосам.       То и дело я натыкался на тугие узлы, вплетенные Лией, и тогда замирал – и Белвер замирал. Под утро, перед самым рассветом, он выпутал мои руки из своих волос, тихо встал и вышел за дверь. Не обернулся он ни к заре, ни к полудню, ни к вечеру.       Айна тогда показалась мне очень молодой, почти девочкой – она была вся угловатая, как бы ломкая. В черных волосах у нее была ранняя седина. Лицо у нее было каменным, руки сильными.       Когда она стащила Данна с постели, обхватив его шею и локтем задрав подбородок, он попытался вырваться – Айна ударила его в ногу ножом, повыше колена. Он задохнулся от боли, а она приставила самое острие к его животу и чуть надавила.       – Не кричи только.       Лицо у Данна уже было мокрым от слез. Кажется, он прокусил себе язык когда она запрокинула ему голову. Изо рта у него теперь тоже лилась кровь.       Рамона все еще была в постели – Лия прижималась к ее боку. Я вбежал с кухни и руки мне тут же заломили – я не видел, кто. На ухо мне шепнули:       – Не рыпайся.       Я повис на чужих руках. Мне позволили опуститься на колени. На одно плечо мне кто-то поставил сапог, принуждая согнуться еще, на другое положили меч. Лезвие не прижимали с силой, но я видел, что из-под уха у меня потекла кровь.       – Что вам надо?       Рамона сжимала с силой Лиины плечи. Костяшки у нее на руках побелели. Лия хныкала.       – Значит, так, – Айна сложила подбородок Данну на плечо, – три десятка клёпаных нагрудников для моих людей. Дюжина пар наручей. Наплечники...       – В Дальсейне есть кузнец.       Айна холодно улыбнулась Рамоне.       – Уже нет.       На затылке у меня встали дыбом волосы. Кузня была самым ближним к нам домом. Больше никто не мог нас услышать. Было за полночь.       Я взмолился, чтобы пришел Белвер – он взял лук, когда уходил, он мог бы увидеть Айну и Данна в окне. Если он станет стрелять ей в шею, то наконечник как раз минет Данна.       За спиной у меня, в кухне, завязалась потасовка.       – Зачем вы его убили?       – Послал нас в пекло. Потом решил, что если будет орать, вы придете на помощь.       Рамона и я переглянулись. Мы не слышали криков за грохотом водопада.       Айна улыбнулась. В кухне послышался треск дерева. Она обернулась к Лие.       – За таких детишек на невольничьих рынках, к слову, наваливают телеги золота.       Данн было что-то сказал, но Айна тяжело утопила рукоятку ножа в его животе. Данн захрипел и согнулся.       Я увидел краем глаза, как что-то метнули в комнату – мне это сначала показалось мешком, так безвольно оно прокатилось по полу. Это был Белвер. Следом за ним из кухни выкинули переломленный лук.       Грубый голос сказал:       – Погляди, Айна. Дров. Он живой еще. Целился в тебя через окно.       Я закрыл глаза. Данн тяжело дышал. Лия взвизгнула, увидев, какой за Белвером на полу остался кровавый след – Рамона тут же зажала ей рот и зашептала что-то на ухо. Я слышал, как Лия скулит и всхлипывает. Как Рамона воркует над ней, судорожно гладит ее по плечам, обещает, что никто не сделает с нею плохого.       – Не помню, чтобы мы дровам переходили дорогу.       Я зажмурился крепче, сказал:       – Он мой друг.       Айна фыркнула.       – Вы этих уродов собираете, что ли? То дочка ваша, то вон...       С плеча моего спустился сапог – я услышал шаги, а следом глухой удар, пришедшийся в мягкое. Белвер даже не всхлипнул.       – Хватит, – взмолилась Рамона.       – Мы еще не договорили.       – Три десятка, – она судорожно вздохнула, – клёпаного нагрудника, дюжина пар наручей, наплечников...       – Тоже три по десять. Хоть кто-то говорит по делу. И дружка вашего мы забираем.       Голова моя метнулась наверх, я хотел закричать на нее – но в затылок мне пришлась чья-то латная рукавица. Я упал, завалившись с колен набок.       Снова заговорила Рамона:       – Он калека, не видно? Взгляни на руки. Будет плохим рабом. Его не возьмут.       Айна и вправду пошла разглядеть Белвера. Пол у меня перед глазами качался. Я сплюнул на доски желчь.       – А ты смышленая. Отчего так не защащаешь своего муженька?       – Он вам нужен. Тут больше нет мастеров, нигде нет – до Шумноводного, а там стража.       – А что если прикажу рубить ему ноги?       Рамона умолкла. Айна засмеялась. Я чувствовал, что воротник у меня уже мокрый от рвоты.       Я хотел было что-то сказать, вступиться за Данна – но, только поднял от пола голову, как все вокруг почернело и кончилось.