Все, что слышит солнце

      В следующие несколько дней я иногда выплывал из темноты в тошноту. Я помню, как видел ногу Данна, перевязанную повыше колена – перевязь пропиталась уже грязно-красным и прикипела к коже. Я помню, как видел Белвера – Рамона перевязала ему ребра, дышал он хрипло и часто. Я помню, как тяжело шагала стражница из Шумноводного, как следом за нею в дом набились люди селения, как издалека, сквозь шум водопадов, мне слышалась молитва Чонти и Келемвору – и я знал, что у края Дальсейна хоронят Игана, кузнеца.       Я слышал голос Рамоны, она почему-то сказала:       – Это дом нашей с Рованом матери, – и потом еще, – забери с собой Лию.       Я слышал голос Белвера, он сказал:       – Я покажу вам знаки, но они пьют и эльфов, и людей.       И я слышал Данна, он говорил:       – Мы продадим шкуры, но в Шумноводном заплатят медью, – и говорил, – стану работать в Игановом доме, – и говорил, – никуда не уйду, и не думай даже.       И ходил, тяжело хромая, кругами кухонного стола.       Когда я снова уснул под неровный его шаг, мне снилась Айна – какой она была до того, как ушла в Ллорх. Мне снился солнечный двор, в середине которого она поставила старое чучело, чтоб упражняться на нем с мечом, и двор этот был вечно сухой и пыльный, и эту-то пыль Айна и поднимала ногами, так что саму ее за пылью не было видно. Она тогда была похожа на мальчика – и от этого очень мне нравилась.       Иногда она умывалась колодезной водой между упражнений, и тогда ее волосы, рассыпавшиеся по плечам, становились снова из пыльно-серых черными. Иногда она брызгалась в нас с Рамоной, высмотревших в нее все глаза. Мы скатывались, смеясь, с забора, и Айна тоже над нами смеялась.       А потом возвращалась к занятию – и прилежно училась, как нужно колоть и рубить мешковину и сено. Кожа и плоть, как оказалось потом, от них не сильно разнятся.       Когда я впервые очнулся по-настоящему, было темно. Данн, при одной свече, работал ремни – когда я захрипел, он отложил все на лавку и встал. От того, как плясала свеча, у меня в голове гремело.       – Живой?       Я облизал губы. Язык у меня – весь рот изнутри – был сухой. Данн стал поить меня теплым отваром, придерживая затылок, и, когда чашка стала пуста, уложил меня снова на лавку. Они выстелили ее под простыней шкурами, а сверху накрыли меня одеялом – было мягко и жарко.       – Данн.       – Чего?       – Прости меня.       Данн вздохнул. Было видно, что нога у него под штаниной перетянута туго, и что сам он бледный, что кожа его блестит.       – Думаешь, смог бы их всех отбить?       Я подумал.       – Нет.       – Тогда и прощать не за что. И тебе, и Белверу досталось.       – Где он?       Данн кивнул в угол. Там, где едва доставал свет свечи, я разглядел Белвера – лицо его было скрыто за белыми волосами. Сидел он на коленях, сложив на них сверху руки.       – Он теперь ночью спит?       – Он... Говорит, лечит себя. Иногда бормочет какое-то колдовство. И ночью, и днем. И почти не ест.       – А Рамона?       – Все спят. Только я тут, потихоньку...       Я снова его разглядел. Данн был усталый, осунувшийся. Руки, которые у него были в желтых мозолях, он теперь не знал куда деть – вдевал и вынимал из рукава шило, которое так носил.       – Где кожи взял?       – В Шумноводном. Сказал, отработаю. Сказал, мол, всегда меня найдете – куда я побегу, вон...       И он повел головой, словно сказал про все – про дом и всех нас. Мне опять захотелось просить прощения.       – Данн, – сказал я.       – Чего?       – Иди спать.       Он почесал бороду, подумал. Потер устало глаза.       – Пойду, – сказал он, и сказал еще, – холодно. Белверу скажи чтобы лег с нами если будет мороз, он же зимы не видел. И тебя пусть отнесет.       – Не надо. Жарко.       Данн потрогал у меня руку и лоб. Прежде чем идти спать, ему пришлось еще перестелить подо мной потную простыню, умыть теплым лицо и забрать одеяло. Мне было тошно и трудно сидеть, и я, чтобы отвлечься и чтоб не смотреть на свет, слушал тогда его хромые шаги.       Урожайный праздник оказался у нас невеселым – и урожая-то не было, не у нас. Тот садок, за которым ухаживала Рамона, был больше про травы, лечебные корни, и он уже весь облетел и пожух. Зелья ее нам меняли на хлеб, на масло и сыр. Некоторые ее травы росли и в доме, но доживали только до поздней осени – их прибивало все первым морозом, и после него Рамона раздавала только остатки наваренного загодя, летом и даже весной.       Кто-то тогда поднес нам пиво за выхоженный Рамоной скот. Были у нас и поздние яблоки, которые мы испекли с медом, и пара подстреленных Белвером горлиц, и кислый хороший хлеб – но веселилась, кажется, только Лия. А может, и она уже притворялась.       Рана у Данна на воздухе ныла, так что плясать к кострам Чонти никто из нас не пошел. То была первая холодная ночь – мы легли вместе, и вместе уснули под грохот и вой водопадов, под смех и далекие скрипку и барабан. ***       – Почему ты не живешь с ним? В роще?       Рован сдул с лица волосы – руки у него были в красной соли, оленина стекла на стол кровавым соком. Он промакнул еще кусок тряпицей.       – Я ведь не почитаю Илистри.       – И что?       Рован вздохнул.       – Они осторожны. Боятся чужаков – ты это сам знаешь.       Рассвет повернул свой кусок в кучке соли, зачерпнул из горшка мелких сушеных трав.       – Но ты ведь не чужак.       Он посмотрел, как красиво блестят на жире желтые лепестки. Рован ему улыбнулся.       – И что, ты правда так думаешь?       – Конечно.       – Ари, – сказал он, – они все очень хотят прощения. Это то, что Илистри дает.       – А ты?       – А я не могу его простить. Мне не за что.       Рассвет нахмурил брови. Он уложил мясо в широкую чашу, у которой края тоже блестели солью – руки его работали, сам он думал.       – Почему он не придет к тебе?       – Он там счастлив. Ты же рос с ними, ты знаешь – они поют и танцуют, веселятся, охотятся днями, неделями. Обожают свою богиню, любят друг друга и лес.       – А ты здесь счастлив?       – Не меньше, чем если б остался жить у водопадов.       – Значит, нет.       Рован разглядел свои руки, сморщенные от соли. Подумал немного, сказал, как эхо:       – Значит, нет. ***       Белвер тогда все порывался уйти на охоту – видел, что деньги в доме совсем перестали водиться – и мы насилу его держали. Лук он не мог натянуть даже до середины – складывался пополам от боли. Я не хотел отпускать его одного, и сам-то не мог выйти из кухни в спальную без того чтобы в проходе привалиться к косяку.       Данн с Рамоной работали. Рамонины травы завяли. Я, когда не прятался в углу от дневного света и тошноты, им помогал. Я видел по временам как Белвер садится меж ними, заглядывает через плечо, со знанием дела что-то рассказывает, указывая на шов.       Я представил, какие могут быть тельцы в Подземье. Какие у них могут быть кожи – тонкие, безволосые, как у кротов. Мне стало смешно.       – Что ты им там рассказываешь?       Белвер поднял голову с Рамониного плеча.       – О знаках.       – Знаках?       Рамона с Данном переглянулись.       – Мы ведь говорили об этом с тобой.       – А я точно понимал, что мне говорят?       Рамона задумалась. Данн хмыкнул.       – Я думал, знаешь... Что их остановит? Айна говорит, что живиться на севере больше нечем, что уйдет с людьми к побережью, – он вытер руки о фартук, – что им будет стоить забрать и Лию, и Белвера?       Я весь похолодел.       – Я думал, из Шумноводного к нам прислали...       – Стражницу? Она сказала, ей не дали людей. Сказала, если соберем ополчение отсюда и с Орлбара, то сможем пойти на Ллорх.       – Собрали?       Данн поднял со стола наруч, который работал.       – А ты как думаешь?       Рамона поджала губы.       – Иган бы пошел.       Данн кивнул, согласный.       – Из Орлбара никого не было. А их разбойники обдирают как нас, даже хуже. Они боятся.       Белвер вышел из-за стола и присел со мной, спиной к очагу чтобы свет не слепил глаза. Рука его нашла мою руку.       – Знаки, – напомнил я.       – Странно, – сказал он, – как много Рамона умеет. Ее ведь никто никогда не учил.       – Тебя учили?       Он помолчал.       – Немного. Есть... Искусство. Наши жрицы знают его, наши маги. Они умеют вплетать куда захотят заклятия – в оружие и доспехи, в амулеты, в одежду. Это бывают благословления, дары богов, а бывают проклятия и ловушки.       – Ты, значит, хочешь их всех проклясть?       Я видел, как Белвер сцепил темные руки в замок. Заговорила Рамона.       – У нас не хватит на это сил. На всех. Большей частью получатся мелкие пакости.       Я подумал.       – Айна.       – Ей будет готов доспех, – Белвер положил голову мне на плечо, – прочный и легкий.       Я снова услышал, как голос его становится тише, пустеет. Он очень устал.       – И что, она просто... Возьмет, упадет замертво?       Рамона отложила работу.       – Если она и вправду уйдет, и людей уведет на юг, то ничего не будет. Если попробует тронуть нас – я ее убью.       – Коснешься знака, – Белвер взглянул на меня, – скажешь слово. Как арбалет. Он уже натянут, он делает все за тебя.       Я видел тогда арбалеты только у городских стражников. Знаков колдовских не видел никогда.       – Покажи, – попросил я.       И потом, позже, еще попросил:       – И Лие. Научи ее обязательно.       Белвер тогда переглянулся с Данном – Данн только мрачно кивнул.       Мы с Белвером пошли к могиле Итана когда по-настоящему повалил снег – не тот, что растает к утру, а тот что укрывает на недели и месяцы лес, поля и дороги. Белвер видел такое впервые.       Одежда Данна была ему велика; между платком, прикрывшим лицо и капюшоном плаща видны были только глаза, винные. Я надеялся, что в снегопаде никто не станет его разглядывать. Нам никто и не встретился.       Поля были голые. Распутицу уже схватило морозом.       Храма у нас не было – но Чонти нет нужды в храмах. На самом краю Дальсейна был маленький крытый алтарь, кругом которого в праздники зажигали курения, в котором оставляли лучшую долю Чонти, которому, выходя из селения, низко кланялись. За ним, за плетеной оградой, и было кладбище.       Родни у Итана не было – были ученики, но все давно ушли к югу, в города вниз по тракту.       Мы с Белвером протоптали к могиле тропу через снег. Я держал его под руку. Он не привык, что снег вешается на плащ и забивается в складки одежды. От дыхания на ресницах у Белвера нарастал лед, тут же таял и снова нарастал.       – У него не осталось семьи, а вы его похоронили.       Я пожал плечами.       – А что с ним еще было делать?       – Не знаю.       Было тихо. Снегопад стал стеной. Еле видны были дома; кромка леса, подъемы скал и долина реки скрылись совсем. Смеркалось все гуще – Белвер все лучше видел.       – Что бы у вас сделали?       Он на меня не смотрел.       – Подняли бы нежитью и отправили в шахты. Или в бой.       Я пожалел, что спросил.       Вечером следующего дня, когда небо просветлело от туч, мы с Белвером впервые с беседы с Айной вышли в леса.       Лия мало дружила с другими детьми – не могла подолгу бывать под солнцем, а зимой ее слепил снег. Двое очков с дымными стеклами были принесены в жертву снежкам и катаниям с горы, и, в ту зиму, пропали и третьи. В этот раз, виной тому стали коньки и свежий лед Сверкающей.       По вечерам Лия учила Белвера играть в ниточку или, серьезная, показывала, как нужно работать кожу. Она помнила все инструменты по именам. Маленькие руки ее знали резьбу и плетение – Данн не давал ей работы в ту зиму, хотя она и могла помочь.       Знаки, которые нам указал Белвер, пили людей. Я помнил, как слышал об этом после визита Айны, в полусознании – но не понял тогда, о чем речь. Теперь мы с Белвером, возвращаясь из леса, заставали Рамону и Данна за работой. Рамона больше не пела. Данн был усталым.       Когда Рамона врезала колдовские знаки в доспехи, то часто колола себя инструментом – нигде, однако, не оставалось следов ее крови. После того как ранилась, она обычно спала до полудня. На бледных руках у Данна ярче стали желтые мозоли.       Лия так же, как и всегда, влезала к нему на колени – и Данн не раз и не два засыпал в стуле у очага, тяжело стиснув дочь в объятиях. Она вылезала из кольца его рук и хмуро обходила кругом. Одним вечером она отыскала у него на виске седой клок волос.       Ночью, когда Рамона и Данн не могли ее видеть, Лия долго просила Белвера убежать с ней – куда-нибудь, в город, в лес. Она поднимала руки и показывала на себя, на него:       – Это все из-за нас.       Я притворялся, что сплю. Белвер не раз и не два удерживал ее силой – у Лии давно был собран теплый моток вещей, в середке у которого, в сухой тряпице, были сухари и солонина. Сперва он только держал ее, упрашивал оставаться. Потом говорил с ней, пока Лия не засыпала. Однажды, накануне макушки зимы, он заставил ее размотать свой вечный комок и разложить одежку обратно по сундукам.       Спустя дюжину дней с самого морозного пика, когда о лед Сверкающей бились замерзшие птицы, я услышал, как Белвер запел для Лии. Это была рабская песня. Она, должно быть, далеко и страшно разносилась в пещерах – но Белвер пел ее тихо, ласково.       Лию она успокоила.       Лия уснула у Белвера на руках. В ту ночь мы хотели идти на охоту в тяжелый от снега лес – но Белвер сложил спящую Лию меж нас на лавке, и мы не смогли оставить ее; и оба дремали, обняв ее, сжавшуюся в клубок, до рассвета.       Белвер тогда пообвыкся с людьми. С нами, конечно, больше, но Данн однажды даже взял его в Шумноводный – выехали они по ночи. На дороге их остановили Айнины люди, осмотрели повозку: нашли еды про запас, пушнину. Хотели было забрать несколько шкурок, но Данн напомнил им про уговор – их отпустили.       Айнины люди ее боялись не меньше нашего. Может даже и больше.       В Шумноводном на Белвера смотрели косо, но прятаться не приходилось. Торговался Данн, Белвер только стоял у него за плечом. На широкие, светлые улицы, увитые высохшими лозами стены, переходы и мосты он удивлялся. В домах в Шумноводном лозы не осыпаются осенью, а так и зеленеют весь год – на них Белвер тоже смотрел, гладил изредка живые листья. Зима ему не нравилась.       Он полюбил ее только в роще, с другими жрецами Илистри. Глаза его тоже обвыклись тут, наверху – он любит теперь снег в лунном свете, охоту, погоню меж черных стволов, какой воздух бывает в морозе ясный и чистый, какие звонкие в нем песни, какое большое небо с яркими звездами, с пестрыми отблесками туманов.       А тогда Белвер и Данн вернулись с зерном и солью, с теплой одеждой, с новым охотничьим луком. Они вернулись с очками из дымных стекол для Лии, которые были дороже всего остального, взятого вместе.       О Белвере и в Дальсейне, конечно, узнали. Стражница, что явилась осенью из Шумноводного что-то долго выспрашивала у него на незнакомом нам языке – Белвер долго ей отвечал. Я не видел этого сам, но мне рассказывали, как он боялся ее.       Люди селения долго разглядывали его, все пытались с ним заговорить – Белвер знал несколько жестовых языков, но они все равно не понимали его. Часть тех, кто берег раньше скот Рамониной силой, теперь перестали. Некоторые – старики больше других – теперь обходили наш дом стороной.       Охотники и рыболовы зато, выходя на промысел, перекидывались с нами парой слов – я переводил за Белвера, но он все больше молчал. Старожилов это пугало. Охотникам нравилось. У нас, в Дальсейне, они народ хмурый, неразговорчивый – только горячее вино, говорят, развязывает у них язык. Белвер стал с ними на короткой ноге.       Он и теперь, по временам, отваживает здешних охотников от эльфийских вдалений.       А тогда мы с ним больше не скрывались, он не чертил своих знаков – кто, выйдя в леса из Дальсейна, набредал перед закатом на наш костер, тот ел с нами и пил; кто хотел, говорил с нами.       Белые волки смеривали нас взглядом и не совались на стрелы и колья. Другие звери бежали нас. Я полюбил в ту зиму увязший в снегу ясный лес, морозный синий туман, тревогу и жар охоты; жар чужого плеча у моего плеча, чужой руки – в моей.       Если бы не Айнин уговор; если б не то, как ужас Подземья тянулся за Белвером, куда бы он ни пришел, я остался бы с ним навсегда там, в чащобах, где никогда не стихает гром водопадов.       Айна пришла одна. Это, казалось, была издевка – она села, закинув ногу на ногу, на оградку Рамониного сада. На исходе зимы снег был дырявый и скользкий от первого дождя. Меч свой, в красных потертых ножнах, Айна с хрустом воткнула в наст.       Нас она совсем не боялась. Когда Данн вышел к ней, она стала чистить ногти маленьким тонким ножом. Говорила с ним, не поднимая головы.       Я видел теперь, что у них обоих были волосы, остриженные коротко; что у обоих были виски и затылки, побеленные ранней сединой. Я не слышал, о чем они говорили. Я слышал, как в кухне шепталась с Белвером Рамона, как в комнате возилась Лия.       В саду Данн метнулся к Айне, выхватил у нее из руки нож и швырнул за ограду, в снег. Она не сделала ничего, когда он поднял ее за ворот – безропотно встала, повисла рубашкой у него на руках. Я не видел, что было с лицом у Данна, но Айна смеялась. Он опрокинул ее обратно в снег. Она смеялась – я видел, как дрожит от хохота ее грудь.       Данн что-то ей снова сказал. Показал свои руки, обросшие желтой мозолью.       Она заметила в окне меня.             Улыбнулась мне. Она не слушала Данна.       Мне все казалось, что снег в ее волосах вот-вот растает и смоет пыльную седину, что она станет другой собой – какой я видел ее раньше, давно, когда она еще была выше меня, когда она еще по-другому смеялась. Но она встала, и затылок у нее правда был мокрый от снега, и никто не вернул ее волосам живую черноту.       Данн вернулся в дом, с грохотом захлопнув дверь. Я видел, как от звука Белвер попытался спрятать голову. Рамона спросила:       – Что Айна?       – Сука.       Я поморщился.       А больше в тот вечер Данн не разговаривал. ***       – Куда мне тягаться с вашими богами, – сказал отшельник, – я только человек.       Рассвет разглядывал деревянную чарку, полную меда. Глаза у него были словно из черного камня – не как у зверей и людей, но непрозрачные, блестящие зеркалом от влаги. В них отражался теперь тусклый золотой цвет.       – Я скоро пойду.       Отшельник кивнул.       Между деревьев струился дым – дымила черная жаровня на толстых витых ногах, дымили курения Рассвета. Над лесом не было ни солнца, ни луны. Когда Рован спросил, для кого тот возносит благовония, Рассвет только пожал плечами. Мол, для кого-нибудь. Для ветра.       Лицо у Рована было красным от жара огня и от терпкого меда.       – А я все равно думаю, – Рассвет пожевал губу, – я думаю, тебе надо с ним поговорить. Наверно, и он по тебе скучает. Почему вы не могли остаться в Дальсейне?       – Я ведь еще не дорассказал.       – Так рассказывай.       – Я устал. Я не колодец, Ари, из меня нельзя вечно черпать.       Рассвет засмеялся.       – Ты просто хочешь, чтоб я не знал, что там дальше было. Как с Тропой.       Рован застыл, не донеся чарку до рта. После хмыкнул, утер от меда усы.       – А что с Тропой?       – Ты не хотел мне говорить.       – Ты ведь знаешь эльфов...       – Не знаю, – Рассвет посмотрел на него исподлобья, – здешних не знаю.       Рован вытянул ноги с крыльца.       – Будем много болтать про Тропу – познакомишься.       – Ты их боишься?       Рован подумал. Он лег спиной на ступени крыльца – деревья над ними шумели, качались, дым путался в ветках.       – Я хочу быть их другом. Что у меня еще есть, кроме этих лесов?       Рассвет посмотрел на него глазами-зеркальцами.       – Я выйду завтра с утра.       Лицо у Рована стало грустным. Он улыбнулся Рассвету.       – Провожу тебя до дороги, все расскажу, идет?       – Идет.       Лес остывал. Ветер был мокрый росой, трепал благовонный дым. Рассвет пересел с земли на крыльцо к Ровану. Он лежал, не шевелясь, только глубоко дышал.       В волосы к нему, бурые к серебром, и на ресницы, и в бороду, выпала каплями-крохами ночная роса. Он, кажется, уснул. ***       Пришла она по весне – с людьми, они все уже вышли в дорогу. Их было с три дюжины, но лошадей у них было пять, и трое тянули повозки, заваленные тюками, а двое несли людей. Они парадом прошли по главной улице, и все высыпали на них посмотреть – с пары зевак разбойники сбили, хохоча, шапки. Айна остановила шествие не дойдя до границы Дальсейна, у нашего дома. Снег стаял, дорога была сухая. Подняли пыль – та осела в Айниных волосах.       Данн вышел к ним с несколькими мешками, а мы вышли за ним и остановились на крыльце. Лия держалась за руку Рамоны и за мою. Белвер стоял внизу, привалившись к стене дома, и чего-то ждал – он уже не боялся, но щурился на яркий свет и был усталым, не спавшим.       Я видел, как Айна осматривает работу, тянет швы и пластины, передает доспехи разбойникам, которые тоже все смотрят на них, примеряют на плечи, руки. Сердце у меня колотилось. Я боялся, что что-то случится. Хотел, чтобы все побыстрее закончилось.       Айна сняла дорожный плащ и куртку, тоже примерила на себя доспех – я увидел, как в солнечном свете на боку у нее блеснул колдовской знак, как сверкнули они на плечах и запястьях ее людей. Я знал, что и Рамона их видит. И Белвер, и Лия, и Данн.       Мне больше всего хотелось, чтобы они ушли – чтобы они тронулись с места прямо тогда, люди, и лошади, и повозки; чтобы они шли, не останавливаясь, до самого побережья, и продолжали идти вниз с берега, и вошли в море всей толпой и больше не вышли. Мне было бы жалко только повозок и лошадей.       Айна что-то сказала Данну. Я сначала не понял, что, а потом увидел, как выступил вперед Белвер. Айна подозвала его к себе. Она сидела в низкой повозке. Он вытянул перед ней руки. Я услышал свой голос, он был слабым:       – Оставь его. Просто уйди, Айна.       Но она посмотрела на меня и улыбнулась.       Руки его были здоровыми, сильными – я знал это, я ходил с ним на охоту – они знали тетиву и нож, знали колдовство, были живыми, горячими. Он больше не голодал. Это не были больше руки измученного беглеца.       – Знаешь, – сказала она, – я думаю, тебе стоит уйти с нами. Что дрову делать с людьми?       – И что вы со мной сделаете?       – А ты как думаешь?       Белвер так и не опустил рук. Он ждал, когда его скуют или свяжут.       – Я думаю, вы меня продадите.       Данн стоял застывший, как каменный, рядом с Белвером. По правую руку Айны – там, где на боку у нее узор швов складывался в колдовской знак. Данн стоял, опустив руки.       – Если я уйду с вами, вы не тронете здесь никого?       – Нам бойня ни к чему. Мы уходим на юг, дров. Пусть живут как хотят.       Белвер кивнул. Он шагнул к ней, готовый и без веревки ступить в повозку – и только тогда Данн ударил.       Я видел, как Айна согнулась; почувствовал, как Лиина ладонь скользнула из моей. Айна выдохнула. На белой макушке у Белвера оказалась кровь – она харкнула кровью. Грудь у нее сложилась вдвое, ребра прошли сквозь друг друга как зубья капкана. Она повалилась вперед. Белвер шагнул в сторону чтобы дать Айне упасть.       Разбойники бросились к ним – я видел, как протянулась вперед Рамонина рука и сложилась в колдовской жест, как вспыхнула повозка, пламя стало столбом, как закричал кто-то вверх по улице, как Белвер и Данн отшатнулись от пламени, как кто-то из людей Айны рванул с себя колдовской доспех – и тот остался на нем, как вцепленный, и снова поднялся топот и крик, еще больший, жуткий. Я вбежал в дом и схватил лук и колчан, который оставил у двери. Рамона пронесла мимо меня визжащую Лию.       На крыльце на меня наступил разбойник, но лук у меня уже был натянут, и стрела вошла ему в глаз. Он закричал, упал и забился. Это был первый раз, когда я убил.       Я слышал, как Данн кричит – сначала я не разобрал, что, но потом увидел, что Белвер сидит на земле и под ним корчится человек. Швы у разбойничьего доспеха сияли.       Данн орал:       – Вы прокляты! С вами будет что было с Айной, на всех вас печати! Бегите!       Я увидел, как бойня вылилась со двора на улицу и в чужие дворы. Кто-то из Айниных людей пытался сорвать с себя доспехи – у них не получалось – зеваки, высыпавшие до того, бежали в дома. Кто-то спешил к нам на помощь. На дороге уже лежал мертвец не из разбойников.       Над хребтом у Белвера занесли топор – я выстрелил и попал, потом попал еще. Топор все равно пришелся Белверу в плечо, повыше локтя.       Рамона снова показалась со мной на крыльце. Она сделала еще знак, зашумел ветер – и полыхающая повозка свалилась на бок, на головы людей. Я видел, как на них загорелись плащи и волосы. Я выстрелил снова, меня схватили за ногу и стащили с крыльца, Рамона крикнула и, перехватив мой же лук, огрела разбойника по затылку. Данн подоспел следом – он размозжил ему голову обухом топора. Топор был уже красный.       Первыми побежали всадники – еще когда Рамона зажгла огонь; следом несколько человек повскакивали на повозки, раскидывая на землю пожитки и хлеща лощадей, за ними увязались еще дюжина.       Я слышал, как Данн орал на тех, кто остался – один боролся в пыли с раненым Белвером, другого рвало на дорогу кровью, знаки у него на руках светились. Я видел, как через ограду на улицу перевалилась разбойница. Она, должно быть, хотела бежать – но встретили ее вилами, разворотив живот.       Кто-то еще кричал. На помощь Белверу подоспели, разбойнику переломили хребет. Рамона, как только немного стихло, бросилась к дочери в дом.       Когда Белвер поднялся с земли, рука у него безвольно болталась. Во дворе у нас было трое мертвых, еще с дюжину были распластаны на дороге, в кровавой пыли – я помню, как вышел и повернул на спину одно из тел.       То была плотничиха Карла с порванной кинжалом щекой.       Меня стошнило у дороги.       В тот день, как и прежде, мы с Белвером легли спать в кухне. После заката он не проснулся.       Простыня, а под ней и вся лавка были залиты кровью – перевязь на правой руке у Белвера была ссохшаяся коричневой коркой, из-под нее текло, рубаха его не гнулась. Когда я проснулся, то перед собой увидел его лицо. Глаза у Белвера были закрыты, рот распахнут. Я улыбнулся ему. Потом опустил взгляд – мы были оба в его крови.       На мой крик первой вбежала Рамона – она кинулась к Белверу, Лия поднесла ей ножницы, рубаху и перевязь рассекли. Рана его сочилась темной гущей. Я помню, как сжимал скользкое плечо, пока Рамона туго обвязывала его чтобы остановить ток. Я помню, как говорил с ним – но Белвер не отвечал. Я помню, как держал мокрой от крови рукой его мокрый от крови затылок и вливал ему в горло кровавого цвета зелье.       Пришел он в сознание вечером, и я заставил его к тому же выпить до дна чашку похлебки.       На третий день пальцы его руки стали чернеть. Я ведь не говорил тебе, почему он оставил в Дальсейне меч?       Скажу теперь – вечером на шестой день он снова не открыл глаза, а на седьмой мы отсекли целиком его правую ладонь.       Утром десятого дня Рамона и Данн говорили в спальной, как стоит хоронить темного эльфа. Какому богу его петь.       На одиннадцатый день Лия ощупывала его лицо, только умытое от пота. Лихорадка спала. Он еще дышал.       Я раздвинул лавки, но спал все еще рядом с Белвером – иногда по ночам я держал его целую руку и умолял очнуться. Я отказывался выходить из дома, отступиться от него хоть на минуту. Лия приходила сидеть на моих коленях. Данн походя пожимал мне плечо. Рамона однажды обняла меня – не отпускала, прижавшись, полночи, и пахло от нее нашей с ней матерью, в занавеси волос у нее я спрятал лицо – но больше она меня не касалась.       Ночью на двенадцатый день я ступил за дверь, на крыльцо. Сияла луна, а звезды тускнели. Я не хотел видеть, как Белвер умрет.       В полдень того же дня он открыл глаза и назвал меня по имени. Очнулся он не большее, чем на час, потом снова уронил голову – и я рыдал над ним как мальчишка. Я думал, что умру, если он умрет.       Только я, как видишь, здесь. А он в твоей роще.       Спустя две недели со смерти Айны я пошел на охоту – и вернулся с горлицами, связанными на поясе и охапкой трав для Рамониных зелий. Белвер в то время очнулся и уже меня ждал.       Я плакал и осыпал его лицо поцелуями. ***       За все время, пока они шли по лесу до тракта, Рассвету и Ровану встретилось только одно существо. Других Рован, заметив издали между стволов, обходил большим кругом – это же он, углядев, окликнул. Оно выросло перед ними как будто бы из зеленых теней. Рассвет таких еще не встречал: голова у него, должно быть, недавно была обрита наголо и теперь обросла травянистого цвета пухом, уши были острые, протянутые назад. Одето оно было только в коричневую рубаху и подвязанное на поясе, в несколько раз обернутое, полотно. То, что было, наверное, родичем эльфов, поклонилось Ровану. Рован поклонился в ответ – прихватив за рукав и Рассвета, согнув его перед встречным вниз.       Они говорили на незнакомом Рассвету языке, и понял он только одно – когда существо, засмеявшись, ткнуло в него пальцем и что-то спросило у Рована, а тот в ответ поднял руку к небу, откуда сияло солнце. Существо снова окинуло его взглядом. Глаза у него были желтые, какие бывают у кошек и сов, и раскосые.       Второй раз, как они кланялись – на прощание – Рассвет вспомнил сам, и низко склонил голову, будто рогами шел на таран. Послышался смех. Когда они с Рованом распрямились, то вновь оказались между деревьев одни.       – Так вот, – Рассвет оглянулся, – вот какие они бывают.       – Лесной-то народ?       – Да, – он подумал, – красивые.       Рован ему улыбнулся, только улыбка не достала до глаз.       – Я что-то рассказывал, – сказал он, – кажется, теперь все...       – Стой. Так почему Белвер не остался с вами в Дальсейне?       Рован вздохнул.       – Данн пытался уговорить его. Белвер сказал, что обещал уйти – и теперь уйдет, что ему правда с людьми не место. Мы все хотели, чтоб он остался. Потом он рассказал мне, что Илистри уже тогда звала его. Он знал, что найдет здесь семью.       – А ты?       – А я оставался в Дальсейне еще несколько лет. Пытался учиться у Данна, но ничего не вышло – Лия оказалась из нас лучшая мастерица. Я охотился больше, один. Ставил ловушки, жил в лесах. Там... Не было никого как Белвер.       – Почему?       Рован помолчал. Рассвет, должно быть, и правда не понимал.       – Обычно, – ему было трудно это сказать, – обычно, Ари, мужчины не любят мужчин.       Рассвет остановился. До тракта было уже недалеко, но он, кажется, хотел еще посмотреть на отшельника – Рован поморщился от того, какой у него был внимательный взгляд.       – Я понял, – сказал Рассвет, и сказал еще, – мне жаль.       Когда Рован потрепал его черные волосы на прощание, Рассвет улыбнулся. Он подумал, что таким мог бы быть его отец – будь он щедрым и добрым – но Ровану этого не сказал. Рассвет не думал, что ему это очень понравится.       Там, где они попрощались, было слышно над трактом и над рекой далекое эхо. Так в тех местах пели Водопады Сверкающей. Рассвет повернулся к грому и реву лицом и пошел вверх – вверх и вверх, пока не увидел зев городских ворот.       Улицы в Шумноводном и правда были светлые. Стены, арки и переходы стояли над домами, увитые зеленой лозой. Рассвет отдохнул там на тесной постели в таверне, в комнате с видом на площадь, и, как сказали, спал на одежде и книгах. А денег у него и не водилось – заплатил за постой он хорошей и цельной шкурой.       До Дальсейна Рассвет не дошел. Из Шумноводного он вышел на запад – и пошел вниз по тракту. Вниз и вниз, до самого побережья, где встретило его стеклянным блеском море.       Там он долго молился на берегу.       Он придет ко мне в новолуние – когда сестра его, Темная Дева, будет тонкой и скроется за облаками, и ночь будет теплой и черной.       Шрамы его будут давно потемневшими, кроме одного. Там, где запястье его кругом обвивает черный след кандалов, будет теперь коричнево-красный след от клыка – так его старые кандалы взрезал вепрь, и клык этого вепря будет качаться теперь на его шее.       Он принесет мне черную ежевику и свежий хлеб. Он будет ступать тихо, неслышно, и я не замечу его пока он не постучит тяжелым копьем о крыльцо. Потом он войдет в дверь и сядет у очага, спиной к нему, чтобы не смотреть в угли.       – Что Тина?       Он подымет плечи.       – Живет. Тут от каравана отбилась сука – Тина выходила.       – Что сука?       – Охотничья. Хороша. Белая как зима.       Я положу ему в хлеб солонины и дам чарку настоя. Хлеб будет теплый еще, жирный.       – На кличку отзывается?       – Вроде. Искрой зовут. Дети любят – все кости ей раздают, играют.       Я посмеюсь немного над Тиной.       – Все огню. И собаку, и сына.       Он покивает.       Я сяду к нему – он разглядит меня долго, с прищуром.       – Седеешь.       – Что, старый?       – Красивый, – и он возьмет серую прядь, поцелует, – как будто Она тебя тронула.       Я помолчу. Скажу потом, тихо:       – Зачем вы так все говорите?..       Белвер тогда ничего не скажет, но повернется ко мне и обнимет – спрячет лицо у меня на груди от света углей.