Глава 3: «Порядочность — категоричность»
7 декабря 2021 г., 00:31
«Прыжки и кружение, оригинальный стиль дает тебе пройти».
***
Папайрус никогда не умел останавливаться вовремя; он живет так, будто границ не существует и будто нет другого исхода, кроме победы, — он готов уничтожать себя до тех пор, пока брат не попросит его остановиться, пока не напомнит, что эти границы есть. Папайрус уверен, что результат всегда оправдывает абсолютно любые средства; он действительно не тот, кто слушает голос здравого смысла с первого раза. И кто бы мог подумать, что этим голосом окажется его брат. Санс думает, что внутри Папс образовал собственный распорядок, что живет он только по собственным законам, которым беспрекословно подчиняется. Папс кажется правильной машиной, не допускающей ошибок, бездушно пробивающей себе путь и устраняющей сбои. Он кажется тем, у кого все чувства — холод и ненависть, все мечты — материальные цели, а любовь — просто уровень резни. И Санс знает, что это неправда. Его младший брат не принимал жестокость никогда, и все еще живет с внутренним протестом, не признавая, что вредит в первую очередь себе самому. Папайрус не умеет жалеть себя и не умеет принимать поражения: не признает собственные слабости. Санс устал ему напоминать, что жизнь — это не последний шанс. Комплекс неполноценности преследовал Папайруса с детства, когда Санс был рядом, когда защищал его, когда читал ему сказки на ночь и заботливо целовал в лоб. Он не хочет доставлять брату проблем, как в детстве, не хочет быть обузой и его слабым местом. И пусть Папс знает, что он уже давно не тот маленький беспомощный и наивный мальчик, пусть напоминает себе каждый день, что почетное место кандидата на главу Королевской Стражи он отвоевал сам кровью и потом, но мерзкий голос насмешливо шепчет, что он по-прежнему недостаточно хорош, он должен быть лучше, чтобы отплатить брату тем же, он должен его защищать, он должен быть бдителен, он не должен быть уязвимым. Права на ошибку у него нет.
***
Дверь захлопывается с грохотом, и почему-то Санс уверен, что сквозняк тут совсем не при чем. Он приоткрывает один глаз и наблюдает с дивана, как брат широкими злыми шагами проходит мимо, пронося за собой молчаливое напряжение и холодный уличных ветер. Санс неопределенно хмыкает. Брат не терпит задержек с работой, не терпит, когда Санс приходит позднее, чем следует, и не терпит, когда появляются непредвиденные обстоятельства. Потому любопытно узнать причину его задержки. Папайрус не редко возвращается после смены без настроения, но в этот раз на лице брата Санс замечает тень нерешительности и смятения, прячущихся так глубоко, что их никто другой не видит и не чувствует. Беспокойство оставляет неприятный осадок, и Санс кусает губу, тихо раздумывая. Где-то внутри тревожит сильнее всех остальных мысль о том, что Санс уже давно пересек черту дозволенного. От брата он так и не получил точного ответа, да и сам ничего конкретного не спрашивал. Ему не хочется нарушать личное пространство Папса, особенно когда — он уверен — уже нарушил его однажды. От таких сумбурных и непонятных мыслей гудит в голове. Санс уверен лишь в одном: они все еще братья, и Папайрус точно умеет отстаивать свои границы, если что вдруг пойдет не так. Когда высокий каблук перестает стучать по дереву, а половицы больше не скрипят под напористыми шагами, слышится очередной оглушающий хлопок дверью. Санс снисходительно хмыкает: детские привычки преследуют брата до сих пор, и это почти забавно. Он всегда был импульсивным и вспыльчивым, но не сказать, что это сыграло ему на руку. Папайрус действительно добился многого, но Санс не согласен с тем, что все его жертвы равноценны результату: у братьев разные мнения на этот счет. Санс медленно перешагивает через ступеньки, в голове вертится неправильная мысль, что он лезет не в свое дело. Почему-то включать старшего брата Санс начинает в самые неподходящие моменты. Возможно, вмешиваться в личную жизнь Папса не совсем вежливо, но Санс только безразлично отмахивается от этой мысли, хмыкая. Он его брат, кто еще будет вмешиваться в личную жизнь Папса, если не Санс. А может, он именно из-за своей искаженной порядочности стоит сейчас напротив захлопнутой двери и кусает нервно губу? Может, он просто должен тут находиться, должен беспокоиться и знать, что случилось. Может, дело просто в том, что Санс никогда не считал правильной мысль о том, что ему тут не место. Потому что он, как оказалось, знает своего брата лучше, чем они оба думают. Он шумно выдыхает. Папс наверняка слышит его копошение за дверью, но почему-то говорить начинает, только когда Санс входит. — Для тупых идиотов специально написано «не входить»! — сразу же раздраженно рявкает младший, обнимая себя руками, и недовольно поглядывая на брата. Вид у того почему-то растерянный и неловкий. Папайрус фыркает сам себе и убирает светлые длинные пряди за ухо, отводя взгляд. На лице Папса проскальзывает легкое смущение, которое он оказывается не способен подавить. Они так и не поговорили нормально, и Папс считает, что это на его совести. Но сейчас Санс не тот, кого хочется видеть. Сейчас вообще не хочется никого видеть, и он не думает, что Санс способен улучшить ситуацию. Папайрус нервно сглатывает, допуская мысль, что снова может сорваться. — Как хорошо, что я не вхожу в их число, — Санс пожимает плечами, оттягивая руки в карманах, и усмехается как-то невпопад. Папайрус лишь качает головой и устало потирает переносицу. Он понимает, что это просто неумелый и идиотский способ беспокойства, не кажущийся ни уместным, ни нужным. Хотя, может, он просто привык врать сам себе, привык отмахиваться от чужих беспокойств, как от своих собственных, поэтому они так и не объяснились друг перед другом. Папс выдыхает. В какой-то момент единственное, что им осталось делать, это беспокоиться друг за друга. — Это… Из-за работы, — сухо признается он, отворачивая голову, когда брат заинтересованно моргает. Он не хочет вдаваться в подробности, как и не хочет вновь сваливать свои проблемы на брата, не хочет прокручивать воспоминания и злиться, но Санс осторожными шагами подходит к нему и медленно садится возле, поглядывая на него, готовый уйти в любой момент, если Папайрус вдруг передумает откровенничать. Но тот лишь безразлично наблюдает за Сансом и закатывает глаза больше по привычке. — Рыбомордая опять что-то учудила? — старший вскидывает бровь, хмыкнув. — Ты же знаешь, что она готова спиздануть любую хрень, чтобы вывести тебя из колеи. — Заткнись, — шипит Папс в ответ, сжимая зубы. Санс опять лезет в то, чего не знает. Папайрус рассматривает его лицо несколько секунд и старается понять, зачем брат все это устроил. Хотя если он сидит тут, значит точно не уйдет: настроен решительно. Вот только на что? Говорить о банальных вещах, нервно кусая губу и потирая шею от затянувшегося молчания? Папайрус закатывает глаза тупику: иногда он не может поверить даже себе, и остается надеяться только на брата. — Ты даже понятия не имеешь о том, что она сказала. А она права. Санс медленно выдыхает через нос и натягивает улыбку, выставляя всю свою фальшивую непринужденность напоказ, и откидывается спиной на кровать, складывая руки за голову. Он хрипло хмыкает, пока брат ненавязчиво наблюдает за ним, и прикрывает глаза. Несмотря на все выглядит он жутко скованным, растерянным и виноватым. Папс замечает испарину на его лбу и покрасневшие от смущения щеки. Санс уверен, что зашел слишком далеко в тот раз, что воспользовался своим братом и перенес ответственность своих проблем на его плечи. Он ненавидит себя. Он ненавидит то, что выпил столько, что не сумел себя контролировать, что Папс видел его в таком отвратительном состоянии. Он не хотел заставлять Папайруса снова жалеть о произошедшем. Санс почему-то уверен, что брат жалеет. Ему стыдно. Но так просто признать это?.. Он лишь долго выдыхает, расслабляя плечи и старается думать о другом. Санс смирился с тем, что он одна сплошная причина жалеть обо всем. — Ну, чего бы она тебе не наговорила, это по-любому ложь. Знаешь, рыбы молчаливы на правду, — легко отмахивается он, пожимая плечами. Папайрус слишком придирчив к себе и окружающим, у него есть свой категоричный кодекс порядочности, от которого он не раз отбивался, который неидеальный и жестокий, в котором Папс постоянно сомневается, но другого у него просто нет. Санс знает, что изменить брата не в его силах, что он слушает только свой дикий внутренний голос, свои противоречащие принципы и чувство долга. Санс мрачнеет. Он действительно виноват в том, что брат стал тем, кем стал. И единственное, что он может сделать, — это быть рядом. — Она мой наставник и тренер, Санс, я ее уважаю, — хмурится Папайрус и скрещивает руки на груди. Начинает происходить неизбежное, и он просто старается держать себя в руках; Папс не хочет портить вечер еще и брату, срываясь на нем. Больше всего на свете он боится сделать Сансу слишком больно. И пусть очевидное наслаждение от страданий тот и вовсе не скрывает, Папс никогда не перегнет палку и никогда не сделает то, что может брату навредить. Он на это надеется, подавляя жгучее, не проходящее чувство обиды внутри. В мыслях все еще проигрывается диалог с Главой Королевской Стражи. Как же Папайрус ее ненавидит. — Я бы не стал ей доверять, — продолжает Санс, чтобы перейти к другой тактике. Папайруса действительно сложно вывести на разговор, заставить что-то принять или отпустить, но если он вспыхнет, разозлится, выпустит пар — забудет о происшедшем в скором времени. Санс думает, насколько это хорошая идея, и дергает бровями, отклоняя ее. Они должны поговорить спокойной хотя бы раз. — Ты никому не доверяешь, — слышится от Папайруса с подавленным приглушенным вздохом. От такой интонации почему-то першит в горле и тянет в груди. Санс приподнимается, чтобы увидеть, как брат качает головой и стягивает с жилистых рук длинные перчатки. Взгляд сам цепляется за свежие синяки и шрамы. Он на секунду задерживается глазами на его оголенном плече и хочет осторожно коснуться его пальцами, провести вдоль сильной руки и крепко переплести пальцы. Чувство вины подавляет желание, и рука Санса чуть дергается. Он громко сглатывает, чтобы ответить тихое, но твердое: — Да. Папайрус не отвечает. Он поворачивает голову к брату, обводит его лицо невыносимо грустным взглядом и стягивает резинку с волос, распуская высокий хвост. Светлые пряди мягко опускаются на плечи и спину, он зарывается рукой в волосы и упирается взглядом в пол, задумавшись. Будто смотрит в размытый горизонт, как делает это обычно: представляет в самом конце цель и решительно мчится к ней, обещая достичь. Но каждый раз, когда он пересекает границу, его обволакивают лишь мутный туман и новые мнимые цели. Папайрус напоминает себе, ради кого он солдат, и видит впереди новый горизонт. — Даже мне? Он вновь смотрит прямо брату в глаза, но на этот раз не отступает. У Санса еле заметно дрожат ресницы и мимолетно дергается уголок губ. Он больше не выглядит непринужденным, хоть и оставляет легкую улыбку на лице. Его выражение становится хмурым и серьезным. Санс садится на кровати и чуть поддается вперед — к лицу внимательно смотрящего на него брата — и смягчается, находя в чужом взгляде все ответы. — Я всегда тебе доверяю, — почти шепчет Санс. Звучит почти отчаянно, и он чувствует сильные импульсы души где-то в груди, от которых безумно приятно, от которых хочется взвыть и удариться головой об стену: его чувства слишком противоречивы и непонятны, слишком сильны, у Санса нет сил противостоять им. Он улыбается совсем по-другому, щурится искренне и ловит пораженный вдох брата, будто тот все знал, но не верил, пока не услышал. Папайрус прикрывает покрасневшее лицо кулаком и отводит взгляд. Ему важно было это услышать. Санс вопреки всем собственным барьерам утыкается лбом в его широкое плечо и закрывает глаза. Папс понимающе кладет руку на его растрепанный ежик волос, и Санс лишь неопределенно хмурится, точно не зная, как себя вести. Папайрус всегда знал, что брат безумно тактильный, от осознания этого, почему-то, появляется совсем наивная радость; сейчас его прикосновения ощущаются теплее и мягче. Сейчас он хочет чувствовать его присутствие рядом постоянно. — Что она тебе сказала? — возвращается Санс к первой теме, совсем не волнуясь и не ощущая внутреннего напряжения. — Что мне не хватает дисциплины, — бормочет Папс после недолгой паузы и отворачивает голову. Он чувствует на себе удивленный взгляд и чувствует, как начинают гореть щеки — уже от стыда. — Погодь, — Санс озадаченно мотает головой, отстраняясь, — это она сказала тебе? — Я не собираюсь повторять, — цедит сквозь зубы Папс и скрещивает руки на груди. Санс поражено хлопает глазами и усмехается как-то нервно. Папайрус и вправду вспыльчивый, но дисциплина — это то, чего у него в избытке. Да если бы это было не так, Санс бы уже давно летел кувырком по лестнице! Папайрус ничего не добился бы, если бы не держал себя в руках ежесекундно, если бы не владел собой и своими ощущениями, потому что они — жгучие и бушующие — всегда находятся где-то внутри, лишь Папайрус один способен контролировать свою ярость и свою ненависть. И Санс это знает, потому что эмоции, которые он показывает изо дня в день — ничто, по сравнению с его настоящими убийственными чувствами. Может, это происходит потому, что Папс просто боится неудач. Но на его горьком опыте не один шрам и не одна сломанная кость, он знает, какого проигрывать и вставать на ноги. Он уверен, что, преодолевая сопротивление, ты поглощаешь силу. Вот только Санс все еще надеется, что когда-нибудь брат перестанет придумывать себе невыполнимые испытания и быть таким упрямым, ведь у его порядочности всегда была обратная сторона — категоричное безрассудство. — Ох, бро, ты же понимаешь, что она действительно не права? — акцентирует Санс и вскидывает бровь. Каким бы самоуверенным Папайрус ни казался, он все равно мечется внутри в поисках себя, никак не определившись. Он хочет быть лучше, сильнее, выносливее, непоколебимее. Он хочет соответствовать образу в голове, он хочет быть тем, кто бы не доставлял проблем брату. Санс понимающе выдыхает, глядя на растерянное лицо перед собой. — Никто не идеален. Просто другие лучше скрывают свои недостатки, — иронично хмыкает он, кладя широкую ладонь на чужое плечо. Папайрус поджимает губы. В детстве все казалось проще: он видел в брате защиту и пример для подражания. Санс всегда приходил на помощь, всегда защищал, всегда был рядом, и Папайрус хотел быть, как он. Но со временем начал понимать, что нужно быть лучше, что даже его любимый Санс никогда не был идеальным и никогда не будет. — Зачем ты это делаешь? — бурчит он недовольно, убирая теплую ладонь брата со своего плеча. Он признается, что ему действительно стало легче, но неразрешенные конфликты не дают полностью расслабиться. Папайрус ненавидит недосказанность, потому ждет от брата ответа, но тот явно не торопится: его спокойное лицо медленно становится серьезным, он хмурит густые брови, щурится и дергает головой. — Может, потому что ты мой младший брат, идиот? — Санс недовольно щурится, — Мы это уже обсуждали. Не знаю, потому что ты мне нужен? — дергает нервно плечами, переходя на недовольное шипение. — Несмотря на все дерьмо ты мне, блядь, все еще нужен, и никто не смеет говорить про тебя лживую хрень, — Санс больно тыкает в него пальцем и тихо порыкивает, — И пусть эта рыбья сука будет кем угодно, но у нее ебаная икра вместо мозгов, если она смеет говорить такие вещи. Ты понял? Папс в ответ поджимает губы и дергано кивает головой. Сомнения слишком быстро рассеиваются, он верит словам Санса так, будто он снова ребенок и будто еще не знает, что такое ложь. Он чувствует прилив наивной уверенности, его словно озаряет вспышками осознания. Никто не смеет ему указывать, какой он. — Ньех, ну конечно! — он расправляет плечи, решительно хмурясь. — Я же Великий и Ужасный Папайрус! Санс, на мгновение успевший растеряться, заботливо улыбается, мотая головой. — Ага, это ты, — и забавно путает младшему брату волосы. Папс возмущенно, но беззлобно фыркает. Он впервые не смотрит наперед и не видит размытого горизонта вдали.
