Цена иной реальности

«Когда ты чувствуешь себя в ловушке, ты берешь заметки и достигаешь конца»

***

      Однажды чувство долга стало постоянным и невыносимым. Папайрус, хмуря брови и скрипя зубами, признал, что не в силах больше его контролировать. Сначала все казалось проще: он делает, что от него требует справедливость, и достигает целей раз за разом. Но потом голос справедливости начал искажаться, начал шептать странные вещи, смешиваться с дурными предрассудками и внешней политикой. Папайрус перестал себе доверять на какое-то время, сомневался в искренности своих целей, но не подавал виду, — не давал даже повода задуматься окружающим о его уязвимости, не позволял себе проявлять слабину.       Он стал себе врать. Будто внутренний голос оставался прежней искрой надежды, а не больной всепоглощающей одержимостью, которая ни на шаг не позволяла отстраниться, отвлечься и передохнуть. Все всегда сводится к одному — к нездоровой мании достигать большего и становиться большим. Папс внушил себе, что так правильно, что так должно быть и что никто не смеет ему указывать, что такое справедливость. Ведь пока он настойчив, пока он решителен, он будет побеждать во всем. И одержимость за масками искренности действительно приносила результат. Папайрус считал себя достойным носить титул особенного, считал, что способен менять себя и мир, что имеет достаточно власти и силы, чтобы позволять инстинктам управлять собой, пусть совсем этого не осознавая. Он считал, что страдания определяют его силу, что все, чего он добивается, позволяет ему быть выше; он считал, что остается верным себе.       До тех самых пор, пока что-то в его жизни не пошло на поводу одержимости.

***

      Санс смотрит на брата нечитаемым взглядом. Он вскидывает брови в немом поражении и размыкает до этого плотно сжатые губы, явно собираясь что-то прокомментировать, но так и не решается. Вместо слов получаются низкие невнятные звуки и тяжелый выдох, потому он безмолвно продолжает играть с братом в гляделки, выискивая в чужом лице хоть крупицу логического объяснения. Но Папайрус, выдержав прямой взгляд всего пару мгновений, неуверенно отводит глаза в сторону.       — Это как… понимать вообще? — сдавленно произносит Санс лишь потому, что молчание слишком уж затягивается. Он переводит свой полный недоумения взгляд с брата на человека, что стоит, неловко вытирая кровь с носа рукавами своего растянутого свитера. Несмотря на всю абсурдность ситуации Папс кажется подавленным и опустошенным, но, скрестив руки на груди и расправив плечи, он твердо молчит, надеясь не растерять свой устрашающий вид. Вот только на Санса это давно не работает, настолько давно, что он даже никак не реагирует, нервно переводя взгляд с человека на брата и выстраивая какие-то мысленные цепочки у себя в голове.       — Че это за хуйня, я прошу прощения? — повторяет он, уже вскидывая одну бровь и щурясь то ли от замешательства, то ли от внезапного осознания.        Санс выглядит так, будто не спал пару недель. Папс нервно закусывает губу, опускает голову и встречает лохматую макушку чуть вьющихся растрепанных волос. Фриск прячется за его длинными ногами и шарфом, удерживая в руках горшок с цветком, с которым Санс уже успел обменяться злостными взглядами. Может, вот так просто приводить ребенка к Сансу не лучшая идея, но других вариантов у Папайруса не оставалось. И пусть в голове бьются назойливые мысли, пусть голову будто изнутри царапают иглами, в душе он точно знает, что поступает верно.       У Санса в голове все затихает на мгновение осмысления, а потом суетится с нарастающей силой. Пазл потихоньку начинает складываться, но от этого ничуть не легче. Напряженная атмосфера будто делает воздух плотным и горьким, из-за этого сложно пошевелиться. Санс облизывает губы. У него много вопросов, на половину которых он додумывает ответы и хмурится еще сильнее. Он почти полыхает своим красным пламенным глазом, становясь злым и раздраженным, пропуская через свой спектр эмоций всех застывших у порога. Он чувствует на лбу испарину и нервно дергается, внезапно хватая брата под локоть и утаскивая в сторону лестницы. Папайрус молчит, подстраиваясь под тяжелые широкие шаги и почти врезается в брата, когда тот останавливается.       — Вас хоть кто-нибудь видел? — шипит Санс, не скрывая собственного беспокойства и раздражения. Он никогда не думал, что брат поступит настолько безответственно: приводить человека в дом, являясь Королевским, мать его, Стражником. Санс закатывает глаза и трет лицо, морщась. Это просто не укладывается в голове. Папс несколько лет долбил ему мозг об убийстве человека — сейчас Санс не готов к таким поворотам судьбы. У Папайруса обязана быть весомая причина, уверяет он себя, потому что иначе он не имел ни малейшего права так подставлять их обоих.       Папайрус отрицательно мотает головой, вырывая локоть из сильной хватки.       — Я по-твоему совсем идиот?       — Да! — нервно усмехается Санс громче, чем следует, и дергает плечами, раскрывая от возмущения глаза.        Папс, недовольно цыкнув, все же затыкается, пока брат выглядывает из-за его плеча и, сощурившись, наблюдает как цветок и человек о чем-то перешептываются. Ребенок, поймав недоверчивый взгляд, нервно улыбается в ответ. В голове путаница и каша вместо адекватных мыслей. Сансу хочется то ли напиться, то ли разобраться и все понять, то ли со всей дури вмазать брату по лицу, пока тот удобно к нему наклонился. Он думал, что вытянет из брата ответы, но даже это уже кажется неважным: причины никак не поменяют следствие. Сансу хочется рассмеяться от происходящего абсурда. Но он лишь медленно выдыхает и достает мятую пачку сигарет, посылая все запреты брата нахер.       — Санс.       — Чего? — отзывается он с зажатой между губами сигаретой, не поднимая на Папса глаз и нервозно роясь в карманах куртки, никак не находя зажигалку. Ему плевать на предупреждающий тон брата, плевать на человека и цветок, которые внимательно наблюдают за ними, плевать на непонятные идеи брата и его импульсивные и порывистые действия, которое перестали иметь логическое объяснение уже слишком давно, чтобы Санс удивлялся: ему это все понятно и без лишних слов. И единственное, что он собирается сейчас делать, это выкуривать пачку за раз и расставлять факты в голове по полкам, на которых слишком давно господствует хаос.       Он несдержанно рычит, когда брат выхватывает из его рта табак, и встречается своим злым взглядом с глазами напротив.       — Мудак, — выплевывает грубо, успевая спрятать пачку в куртку, и мысль об избиении Папайруса всплывает вновь, задерживаясь на несколько секунд.       — В доме не курить, — ровно чеканит Папайрус, скрещивая руки на груди, будто это единственное, что его сейчас волнует. На самом деле, он понимает реакцию Санса, он ее ожидал. И он не имеет никакого права злиться на него из-за каких-то сигарет. Санс и так ведет себя слишком сдержанно, и это то ли пугает, то ли вызывает уважение.       Санс бросает напоследок ругательство и сердитый взгляд горящих глаз, исчезая, оставляя Папайруса наедине с человеком и цветком.       И Папайрус чувствуетс себя еще более растерянным, чем когда-либо.

***

      Никто не любит идеальных людей, они отталкивают и пугают. Все ждут от них подвоха, все смотрят на них с опасением, потому что идеальных не существует. Все желают казаться не теми, кем они являются на самом деле; Папайрус в их числе. Он, твердо расправив плечи и выдохнув, поддается своему извечному нарциссическому желанию — быть идеальным. Он строит свой безупречный образ специалиста без страха и упрека, применяя его раз за разом, но сейчас все совсем не так. Сейчас образ хладнокровного воина никак не лезет, а образ идеала даже не всплывает в голове. Он в смятении, и он озадачен.       Папайрус всегда был готов настойчиво убеждать себя, брата и каждого встречного, почему нужно следовать правилам. Санс всегда отвечал на такое колкостями, а Андайн, вроде поощряя, будто не придавала этому серьезного значение. Папс был одержим своей целью достигать везде успеха, одержим охотой на человека, всеобщим признанием и уважением, беспрекословным страхом окружающих. Хотя, кажется, он уже давно этого добился.       И когда человек, раненый и безоружный, отказался атаковать, когда использовал пощаду, в очередной раз чуть не умирая от бесконечного множества специальных атак Папайруса, когда в итоге он сидит в их с Сансом доме, обклеивая свежие раны пластырем, Папайрус искренне не понимает, где свернул не туда и что его останавливает. Вся жизнь будто перестает иметь смысл, все его цели, все его мечты и одержимости — все, ради чего он жил. Может, это и есть его подвох.       Он тихо опускает плечи, задумчиво наблюдая за ребенком из кухни и ощущает, как все внутри перестраивается. Он вплетает пальцы в длинные пряди и медленно поднимается, выходя из дома, чуть скрипя дверью и каблуком об снег, сразу же находя брата, стоящего под окном.       Санс неторопливо выдыхает из себя табачный дым, прикрывая глаза и успокаивая дрожь в руках. Его взгляд фокусируется на снежинках, будто застывающих в воздухе. Папайрус наблюдает за этим и чувствует, как в груди неприятно стягивается узел. Папайрус всегда был одержим идеями и желаниями совершенства, никогда не формируя для себя конкретного образа. Но сейчас он чувствует, как опускает руки. Как перестает пытаться выяснить причины бед с Сансом, будто это что-то непосильное для Великого и Ужасного Папайруса. Будто стеклянный взгляд стал чем-то естественным и должным. То, чего он хочет больше всего на свете, оказывается слишком далеким от него. Папайрус никогда не умел правильно признавать свое бессилие. И то, что он решил вдруг пойти против системы, против Короля и закона Подземелья, невероятно воодушевляет, но вселяет сомнения вместе с прочим. Это было настолько непредсказуемо, настолько спонтанно, что Папс даже вспомнил, какой он, на самом деле, импульсивный.       Санс ловит несколько взглядов на себе, но так ничего и не говорит. Тогда Папс, собрав всю свою решимость в кулак, начинает разговор первым.       — Я знаю, что ты думаешь, но…       — Ты не знаешь, — хрипло перебивает Санс, даже не поднимая на брата глаз, и тушит бычок о грубую ладонь, чуть кусая губу. Папайрус слабо хмурится, наблюдая. — Ты ни черта не знаешь, босс. И тебе не нужно передо мной оправдываться.       — Я не оправдываюсь! — восклицает он, подходя ближе. — Я просто чувствую себя очень странно! Этого… Этого не должно было произойти, вся эта непредсказуемость, это просто какая-то ошибка, — тараторит младший, прикладывая ладонь ко лбу и растерянно глядит перед собой куда-то далеко.       Санс низко усмехается, пожимая плечами. Он никогда не верил в судьбу, в отличие от брата, потому черт его знает, как оно должно быть.       — Ты просто принял решение, — Санс поднимает голову вверх, прикрывая глаза, и касается плечом плеча Папса, чуть опираясь на него. Ветер обрывисто треплет волосы, и в них запутываются несколько снежинок. — Не важно, какое решение ты принимаешь, главное — жить с этим дальше и знать, что поступаешь правильно, насколько это возможно.       — С черта ли это правильно? Я должен убить их, это мой долг как стражника, я готовился к этому всю жизнь, — голос Папайруса колеблется с высоких тонов на низкие. Он сильно нервничает и совсем не понимает, что с ним происходит. Былая уверенность в жизни скатывается с его идеального плана и направляется дальше по своей неизвестной дороге. Он старается избегать спонтанности и следует по указаниям. Но жизни на это все равно.       — Если ты так решил, значит, правильно, — бурчит Санс, отводя взгляд. Он не знает, как это объяснить, но чувство того, что все на своих местах, странно успокаивает.       — Разве ты не злился на меня пару минут назад? — скептически вскидывает бровь Папс. — Не подлизывайся.       — Это не имеет значения: злюсь я или нет, — вдруг серьезно выдает Санс, — Это странно, но я чувствую, что все будет по-другому в этот раз.       Мороз отрезвляет и успокаивает, и Санс готов следовать за братом дальше, куда бы тот ни пошел. Он трет нос тыльной стороной ладони, руки привычно пахнут табаком. Папайрус рядом наклоняется чуть ближе, чтобы заглянуть в его уставшее лицо и увидеть привычную улыбку, которая от чего-то успокаивает шторм внутри.       — В этот раз?       Но Санс ничего не отвечает, а Папайрус — на удивление — не требует слов. Они сказали достаточно, и каждый безмолвно этому рад. Пусть они мало в чем разобрались, пусть Папс все так же эгоистичен в своей целеустремленности, это были слова, способные все исправить, а рождаются они только благодаря ошибкам.       Санс плотнее прижимается к брату плечом, слегка морща нос от мороза, но совсем не замечает этого за собой.       Он не имеет ни малейшего понятия о том, что делать дальше, и это его нисколечко не тревожит.