Цена иной реальности

      «Твои уход и забота принесут тебе сладкую победу»

***

      С появлением человека Санс начал курить чаще.       Папайрус догадывается, что Санс сильно тревожится, но внешне его поведение не меняется абсолютно: он все также мрачно улыбается, нервно усмехается и отвратительно шутит. Папайрус не раз напоминал ему, что подготовит Фриск к встрече с Андайн, что ведет с ней переговоры и постепенно смягчает категоричность своей начальницы. Уж манипулировать Папс умеет мастерски, а главное — незаметно и точно. Брат лишь отмахивается и делает вид, что давно остыл к этому вопросу, но количество пустых сигаретных пачек говорит об обратном.       Иногда в голову закрадывается мысль, что Санс просто не уверен в силах брата. Что Папс идет на неоправданный риск и бессмысленные жертвы, что это все не стоит его внезапного приступа сочувствия по отношению к этому отвратительно доброму ребенку. Санс никогда не рассказывает о своих сомнениях, если не уверен в них на сто процентов. Но это никогда не будет веским поводом позволять Сансу гробить свое здоровье еще сильнее. Только через труп Великого и Ужасного Папайруса!

***

      Санс скрещивает руки, наблюдая как Папс, совершенно не скрывая, роется в карманах его куртки и вынимает новую пачку с сигаретами — еще совсем полную, даже не распечатанную.       — О, босс, не знал, что ты тоже куришь, — язвительно хмурится Санс, думая, стоит ли напрягаться и использовать магию. — О личном пространстве ты точно не слышал.       — Ты выкурил свой недельный лимит за три чертовых дня, — серьезно чеканит Папайрус, неосознанно повторяя позу брата.       — Лимит на сигареты? Ты совсем ебанулся? Не забывай, кто здесь старший, сука, — рыкает он, телепортируя пачку сигарет себе в руки, и исчезает вместе с ней, не позволяя брату даже оставить слово за собой. Санс отличается своим умением свалить в самый разгар бессмысленного конфликта, оставляя Папайруса наедине с его курткой в руках.       — Сука! — каблук сильно ударяет по полу, от чего Фриск вздрагивает, цепляясь за горшок с Флауи крепче. — Мудак, неблагодарный мусор! Я эти блядские сигареты тебе в задницу запихаю, слышишь?! — кричит он так, будто Санс где-то рядом. Папс бьет кулаком воздух, метается из стороны в сторону и ударяет стену, сжимая кулак с курткой до скрипа ткани. Он весь пыхтит, краснеет от злости и сжимает челюсти. — Да как этот кусок дерьма смеет сомневаться во мне?! — Папс готов задохнуться от возмущения, от чувства пустоты внутри и безысходности.       Иногда кажется, будто Санс вообще не воспринимает его запреты серьезно, будто Папс просто так крутится вокруг него и запрещает вытворять всякое дерьмо, будто все недовольство Папса он по-прежнему воспринимает как детские истерики. Папайрус ненавидит то, что Санс никогда не слушает его, когда надо, манипулирует, заставляя думать, что главный Папс, но в самые ответственные моменты посылает свою наигранную послушность к черту. Папайрус чувствует себя обманутым в каком-то смысле: он привык контролировать все, и брат в эту категорию никогда не впишется. Это невыносимо раздражает, и сейчас Папайрус убедежден как никогда: от Гвардейского Кодекса лучше не отступать — себе дороже. Человек был бы мертв, и у Санса не было бы лишних поводов для своих параноидальных мыслей.       Но Папс не тот, кто будет жалеть о собственных решениях.       Он резко опускает плечи, рассматривая тяжелую куртку Санса, от которой сильно пахнет сигаретами. Черт знает, где этот идиот сейчас шатается — искать его нет никаких сил. Папс устал за ним бегать. Ощущение, будто проблемы разом решили навалиться на него, не покидает. Он не столько волнуется из-за мерзкого цветка, взявшегося из ниоткуда ребенка, да даже брата со своими бесконечными проблемами и забастовками, сколько чувствует себя загнанным в угол, окольцованным ледяным жгучим пожаром, что опаляет лицо, не позволяет ступить, не оставив на ногах ожоги. Папайрус не знает, чем можно затушить это пламя в самом себе, чтобы не обжигаться и не задыхаться от ядовитого дыма снова и снова.       Фриск наблюдает за гвардейцем чуть взволнованно и хмуро. Хочется как-то его взбодрить, помочь хоть немного, пусть Папс сейчас и не выглядит готовым к поддержке. Фриск серьезно кивает себе, собираясь встать с дивана и подойти к своему пока-еще-не-другу, как холодный тонкий стебель останавливает прилив решимости.       — Эй, эй, Фриск, это не лучшая идея, — бормочет цветок, поглядывая на Папайруса, готового взорваться в любой момент. — Его не стоит трогать сейчас. Для нашей же безопасности винтить отсюда надо, пока они либо нас, либо друг друга не поубивали, — небрежно бросает цветок, скептически осматривая стражника, что пронзает его гневным взглядом. Фриск хмуро смотрит на Флауи в ответ, неодобрительно качая головой. Они никогда не проявляли должного испуга пред гвардейцем, даже сонная измученная физиономия Санса почему-то их не пугает. Папайрус проникся уважением к храбрости и упертости Фриск, пусть беспочвенная и наивная доброта вводит его в недоумение.       — Еще одно слово насчет меня или моего брата, и я превращу тебя в пыль первым, — рычит угрожающе Папайрус, зло сощурив полыхающие глаза. От мгновенной погибели от рук Папайруса Флауи защищает только строгий взгляд ребенка, которому перечить, на удивление, не хочется.       В ответ цветок недовольно хмурится, но все же замолкает, даже так всем своим видом показывая презрение. Папайрус рыкает, сжимая и разжимая пальцы. Он думал: нет никого более наглого и неблагодарного, чем его брат, пока не встретил это растительное недоразумение. Если бы не Фриск, вряд ли сорняк вел бы себя так бесстрашно в его доме.       Фриск все же осторожно спускается с дивана под неодобрительное бурчание цветка, и осторожно подходит к Папайрусу, даже встречаясь с ним взглядом. Глаза у него по-прежнему полыхают огнем, от которого становится холодно и колко. Фриск осторожно дергает за красный шарф, собираясь сказать слова поддержки, как тот, грубо рыча, отмахивается, бросая прокуренную куртку брата на диван и широкими злыми шагами выходит из дома, хлопнув дверью напоследок. А может, это все же метель.       — Истеричка, — брезгливо фыркает цветок, закатывая глаза, когда Папайрус точно не может его услышать. Человек растерянно моргает и смотрит туда, где секунду назад стоял гвардеец. Флауи вздыхает. — А я говорил, — он важно качается из стороны в стороны, скрещивая листья. Фриск лишь пожимает плечами.

***

      — Тебе не кажется, что главная цель твоего брата — это сломать тебя? Я просто не могу определиться, кто из вас более отвратительный, — задумчиво выдает Флауи, прикладывая лист к лепесткам, будто руку к подбородку. Вид у него серьезный и недоумевающий. Санс лишь невпечатленно хмыкает. Флауи не нужно углубляться в их отношения, в которых они сами еще не полностью разобрались. Но одно Санс знает точно: он доверяет своему брату больше, чем себе, и это охуеть как важно. Но был бы Санс таким же наивным, как Фриск — принял бы издевательство за искренний интерес. Но на такие серьезные вопросы, несомненно, следует отвечать.       — Мир сломал меня прежде, чем этот чикчирык появился на свет. Так что свою цель на жизнь он проебал ровно тогда, когда родился, — просто пожимает плечами Санс, широко зевая, не прикрывая рот, и устраивается на диване удобнее, закидывая руки за голову. Он пришел не так давно, успев замерзнуть без куртки и заскучать без постоянных гневных воскликов. Фриск спит где-то у него в комнате, хоть Санс и категорически против, все же так есть шанс, что брат пустит к себе, а не оставит на диване в гостинной. Но Санс не так уж и привередлив в том, где спать. — Он давно ушел? — выдержав недолгую паузу, интересуется он, сразу кусая губу. Вопрос точно лишний, иначе бы Флауи не вскинул скептически бровь, усмехнувшись.       — Сразу после тебя, — отвечает цветок ровно, с характерным пренебрежением и осуждением. — Твой брат всегда такой... вспыльчивый? — фильтрует он под тяжелым взглядом красных глаз. Вопрос явно провокационный, и Санс уверен, были бы тут сейчас Фриск, допрос бы никто не устраивал. У этого цветка явный дефицит внимания, потому что Санс определенно худший собеседник из всех возможных, даже если в округе никого нет.       — Это беспочвенные обвинения, тебе не кажется? — хмыкает он, наблюдая, как Флауи корчит забавную рожицу, щурясь с подозрением. — Мой бро цветет и распускается, ему можно, — Санс весело подмигивает, широко и самодовольно улыбаясь. Флауи лишь закатывает глаза, вздыхая. Будь Санс на месте брата, он бы уже давно поехал рассудком еще больше, чем есть сейчас. Санс не хочет задумываться, на какие жертвы идет брат, потому что от ответов ему легче точно не станет. Все зашло совсем не туда, куда должно было. Папс выглядел довольным, когда Фриск решали все эти головоломки, это помогло ему отвлечься от повседневных проблем, но вот теперь?.. Теперь Папайрус слишком задумчивый. Каждый был бы растерян, если бы цель всей жизни внезапно перестала иметь смысл. Каким бы черствым Папс ни казался, он слишком наивный, чтобы вот так просто не верить человеку. Через мгновение лицо Санса становится серьезным и хмурым, и он, закрывая глаза, не желает больше ничего обсуждать, тем более с Флауи, тем более про Папса.       От Флауи слышится неудовлетворенное мычание, и Санс мысленного матерится, уверенный, что цветок так просто не заткнуть. Конечно, проблема решилась бы одной костяной атакой, вот только Фриск, сурово хмуря брови и грозя пальчиком, убеждали, что даже мять лепестки сорняка не стоит. И Сансу было бы все равно, если бы не босс велел ему то же самое. Санс упустил тот момент, когда его непреклонным и жестоким братом овладел ребенок.       Флауи набирает воздух, собираясь продолжить играть на нервах Санса, как вдруг его перебивают.       — Ты сейчас задаешь свои ублюдские вопросы лишь потому, что я обещал боссу убить тебя, только если он посчитает нужным. Так что не вынуждай меня нарушать обещание. И помни: я всегда могу создать потребность в твоей смерти, так что завали уже свой гребанный рот, — в конце он срывается на рык сквозь зубы. Благо, цветок не выдает больше ни слова, и Санс закрывает глаза, игнорируя недовольный выдох своего собеседника. Нечего тут свои побеги распускать.       Он лениво трет лицо подрагивающими руками: отсутствие никотина дает о себе знать. А ведь Санс действительно не курил с того момента, как вышел из дома! Такое нужно поощрять, ведь никто не мешал ему просто закурить где-то подальше от брата. Санс облизывает губы и сглатывает, жмурясь. Если на такие жертвы он идет зря, то Папайрус ночью будет задушен подушкой.       От восторжествования справедливости отвлекает грохот. Санс вздрагивает, открывая глаза и подскакивая, уставляется испуганным взглядом на распахнутую дверь, точнее — на Папайруса, что буквально выбил ее плечом, наваливаясь всем телом. Санс мимолетно ловит растерянный взгляд брата и наблюдает, как тот валится на пол с глухими ругательствами.       — Черт, черт, черт, черт, — хмурясь, тараторит Санс в панике, подрываясь с дивана и оказываясь возле Папса в ту же секунду — в ту же секунду понимая, что он истекает кровью. Безмолвно он рассматривает его, нервно бегая глазами по четким ровным ранам, будто от дикого зверя, но Санс знает, что это не так. На его лице мрачнеет и застывает пустая непонятная эмоция, он смотрит сквозь, уже задумываясь о планах мести.       — Насмотрелся? — хрипло язвит Папс, самостоятельно поднимаясь на колени и строя недовольную физиономию.       — Д-да, да, прости, — нервно бросает он, перекидывая руку брата через плечо, помогая тому встать. Окончательно придя в себя, он тут же телепортирует их в комнату Папса, оставляя того на кровати. Папайрус пустым взглядом рассматривает окровавленную ладонь и держится за самые глубокие раны на боку. Он неприятно морщится от осознания того, что все заливает кровью, что постельное белье придется либо долго отстирывать, либо сразу выкинуть, как и порванную одежду.       Санс появляется с чипсами в руках и влажным платком — черт знает, была ли у них когда-то аптечка, обычно медикаменты и бинты лежат у Папайруса в ящике.       — Убери руку, — просит Санс, опускаясь рядом, оценивая урон и повреждения: тонкие, но глубокие царапины на руках, от которых останутся очередные шрамы, какие-то ссадины и в клочья рваная одежда.       — Я сам.       — Я сказал: руку убери, — хмурится Санс, смотря брату в глаза, и тот все же открывает рану, отводя взгляд в сторону. Как бы унизительно Папс себя ни чувствовал, сейчас точно не время выпендриваться. Он поджимает губы, когда прохладная мокрая ткань вытирает кровь вокруг раны. Рассматривает, как брат по привычке уже открывает тумбу, в слепую отыскивая нужный бутылек и выливает содержимое, промывая. Папайрус морщится. — Извини, — сухо произносит Санс, на что Папайрус лишь закатывает глаза. Будто Санс действительно в этом виноват. Такие случаи — рутина, но почему-то он всегда реагирует одинаково резко: становится мрачным и серьезным и лишь тяжело молчит, аккуратно обрабатывая увечья.       Санс рвет остатки верхней одежды, чтобы удобнее было замотать бинт, хотя ему и кажется, что лучше было бы наложить швы. Ткань с мерзким треском рвется, и Санс хмыкает, пачкая руки в крови.       — То же мне, броня, — и прочно забинтовывает, оставляя мимолетную улыбку на лице.       — Заткнись, — шипит Папс, щурясь. Хочется несильно ударить Санса по голове, но шевелиться сложно, и он благоразумно решает пощадить своего брата — на этот раз. Санс хмыкает. А потом хмурится, принюхиваясь. Приподнимается к его лицу, опираясь руками на плечи и принюхивается снова, заставляя Папайруса отодвинуться. — Ты что творишь?       — Ты курил мои сигареты? — наконец возмущено звучит вопрос, а пальцы на плечах сжимаются сильнее. — Какого черта? — недоумевающий и хмурый взгляд пронзает насквозь, и Папс успевает лишь растерянно моргнуть. — Ты куришь?!       — Нет!!! — вспыхивает он, дергая плечами. — И вообще, слезь с меня!       Папайрус отпихивает брата в сторону, и тот послушно отодвигается, не меняя свое выражение лица. Может, Папайрус действительно не в лучшем положении, чтобы читать нотации и вести семейные разборки, все же Санс не лучший пример для подражания. Он вздыхает, кидая брату пачку чипсов и садится рядом.       — Я не буду есть этот мусор, — пыхтит Папс, брезгливо осматривая шуршащую упаковку.       — Другой еды нет, а тебе нужно восстановить силы, — пожимает плечами он.       Папайрус демонстративно вздыхает, открывает чипсы и, стянув перчатку с руки, набивает рот, агрессивно хрустя.       — Видишь, все не так плохо, — подмигивает Санс.       — У меня пальцы в странном масле, это отвратительно.       — Тебя же не нужно кормить? — пачка чипсов летит Сансу в лицо.       — Идиот. И я не курил твои тупые сигареты. Я приказал Гриллби не продавать тебе их на этой неделе, — оправдывается он, скрещивая руки на груди. Санс внимательно рассматривает его лицо и глупо улыбается. В баре действительно ужасно пахнет табаком, выпивкой и деревом.       — Приказал? — Санс приподнимает бровь.       — Санс, я Королевский Стражник! Он, в отличии от тебя, слушается моих указаний.       Санс видит, как брат гордо поднимает голову, и снисходительно улыбается. Как же, послушает Гриллби какого-то гвардейца. У него в баре свои законы, которым подчиняются все посетители, но Санс не хочет лишать брата этой детской радости и гордости за себя.       — И вообще, тебе надо бросить курить.       Санс внезапно ухмыляется.       — Насколько далеко? — он наблюдает, как брат резко поворачивает голову, бросая на него возмущенный взгляд и поджимает губы.       — Навсегда, Санс, — проговаривает он сквозь зубы, щурясь.       — Это довольно далеко, ну, знаешь, — он делает паузу, — сигареты ведь очень легкие.       — Клянусь Азгором, Санс, я тебя ударю, — шипит Папс яростно, желая лишь скрыть лицо руками и материться.       — Пробовал играть на ударных инструментах?       — Санс.       — Уверен, ты бы сразил всех наповал, — он явно веселится, чуть дергаясь от сдерживаемого смеха. А Папайрус даже комментировать это никак не хочет, он слишком вымотан этой неудачной тренировкой и мыслями о человеке. Он смиренно выдыхает.       — Ты невыносим.       — Нет, я Санс, — он пожимает плечами, улыбаясь удовлетворенно и прикрывая веки. Ложится спиной назад и рассматривает широкие плечи брата, сильную натренированную спину. Рубцы, шрамы, синяки — слишком красиво. Он осторожно поднимает руку, внезапно задумывается и подрагивающим пальцем проводит по длинной царапине, еще не полностью зажившей, и чувствует, как Папс кротко дергает плечами от прикосновения. Санс тут же убирает руку, как-то стыдливо отводя взгляд в сторону.       — Извини, — глухо произносит он, неловко хмурясь. И Папс уже хочет прервать его и оправдаться, как вдруг подозрительная улыбка появляется на его лице. — Но, согласись, это было довольно трогательно.       — Не смей говорить, что ты сделал это только ради блядского каламбура.       — Да ни в жизни, босс, — он встречает осуждающий и недоверчивый взгляд самым наглым лицом на свете, и все равно видит, как брат улыбается. Он закидывает руки за голову и смотрит в потолок, задумавшись. — Мне отомстить ей, ну, как в типичных фильмах про семейную месть, знаешь, типа, брат за брата? — шутит Санс. Папс просто мрачно опускает на него тяжелый взгляд. — Ну, нет так нет, — пожимает плечами, — мне просто нужно выпустить пар. Я, к сожалению, не могу бить тебя по лицу каждый раз, когда хочу курить. На лице живого места не останется, — с наигранным ужасом говорит он.       — О боже, заткнись, пока я сам тебе по лицу не дал.       Санс смеется. Очевидно, переговоры с Андайн не идут гладко, и с самого начала было понятно: из всех самых сложных путей они выбрали наихреновейший, какой только можно было найти. Санс думает — давно думает, — что Андайн слишком уж много себе позволяет, а может, его брат просто выбрал не совсем действенную тактику. Но, что бы ни случилось, он безоговорочно доверяет брату и не сомневается в нем.