Повесть о Белом Цветке

      В середине ночи он проснулся от всполохов молний и грохотания бури за окном. Цин Лун лежал рядом, на той же подушке, так что их носы почти касались друг друга, но он все равно казался недосягаемым. Рога скрылись в небольших шишках того же лазурного цвета, и Бай Сяо не смел даже дотронуться до них. Чтобы не спугнуть. Чтобы не лишить Цин Луна невинной улыбки сна.       И в это мгновение Бай Сяо горячо молился Будде, чтобы ночь никогда не кончалась.       Ветер с дождём холодны, словно лёд...       Где-то петух непрерывно поёт.       Только, я вижу, супруг мой со мной —       Разве тревога в душе не замрёт?       Три дня без Цин Луна стали бы для Бай Сяо тремя веками. Три дня с ним пронеслись быстрее вспышки молнии.       Он никак не мог забыться, хотя тело утопало в волнах незнакомого удовольствия. Цин Лун не давал ему сбежать. Касался мягко, но делал, что хотел. Под его руками Бай Сяо сам себе казался безвольной куклой. Менял позы, когда тот просил. Стонал, хотя все еще хотел плакать.       Цин Лун целовал его веки, слизывал пряные сладкие персиковые капли, медленно входил в его тело, заставлял задыхаться, но Бай Сяо все было неинтересно. Наверное, если его оставить лежать, он не сдвинулся бы, не повернул бы голову, не свел бы стыдливо ноги.       От каждого толчка он дергался, и внутри что-то переворачивалось. Сердце, давно начавшее леденеть, трескалось.       Три дня он не выходил из комнаты.       Три дня Цин Лун не оставлял его ни на миг. Утомил.       Три дня…       …подошли к концу.       На прощание Бай Сяо сказал только одну фразу:       — Что бы ни случилось, о нас никто не должен знать.       Ему больно было смотреть на грусть в глазах дракона. Но голубой их цвет так подходил этому чувству, что сердце пропустило удар. Как в первый раз. Бай Сяо сжал одеяло. Тонкие пальцы терзали грубую ткань, чтобы только не коснуться прекрасного лица. Не дотронуться до рогов.       Утром в дверь постучали, и Бай Сяо тут же вышел. Одежды на нем тихо шелестели. Ткань была белей снега, даже белей его кожи. Бесстрастную маску на лице больше не прикрывал веер. Разорванный, он лежал на постели. Плаща на худых плечах не было. Ничто не закрывало тело от пронизывающего холода. То, что раньше давало жар, истлело, стало пеплом, осыпалось и более не могло возродиться.       Он смиренно ступал позади процессии, но и так на него бросали взгляды. То удивленные от юных дев, которые и подумать не могли, что такой «сладкий» слух может кому-то дорого обойтись. То сочувствующие от тех, кого Бай Сяо хорошо знал. То гневные от тех, кто его не любил уже давно.       Он поднял голову и шел, не глядя на плиты пола. Слезы все текли, капля за каплей стекая по щеке. Падали на воротник, оставляли влажные пятна.       Перед дверьми палат все расступились. Если бы каждый сейчас ударил его один раз, Бай Сяо не сказал бы ни слова. Знал он, за что его можно казнить.       Цин Лун уже стоял там на коленях. Взгляд опустил и не двинулся, даже когда Бай Сяо опустился рядом с ним так близко, как едва могли позволить правила. Когда они поклонились, рукава едва не задели друг друга. Одежды едва не смешались.       Когда Цин Лун говорил, что между ними ничего не может быть. Те слухи — омерзительная ложь. Нет ни капли правды. От сердца Бай Сяо откалывался один кусочек за другим. Низкий голос хвалил его за помощь. Благодарил за что-то, чего Бай Сяо не мог вспомнить.       Только незаметно прикушенная губа не давала сейчас говорить. Зубы стиснули ее так сильно, что рот Бай Сяо наполнился кровью. Он сглатывал свой болезненно сладкий сок и старался не смотреть Сиванму в глаза.       Дракон договорил это и исчез в сиянии голубых огоньков, не дав богине сказать и слова.       Она помогла Бай Сяо встать, прижала к груди и прошептала:       — Теперь все будет хорошо.       С того дня он не мог улыбаться. Нежное лицо, лишенное улыбки, стало казаться ему уродливым. Что бы он ни делал, уголки губ не изгибались. Не помогали шутки старых знакомых, которые не сдавались и при каждом столкновении пытались его подбодрить. Не помогали и странные пилюли, выпрошенные у одного из аптекарей, чтобы избавиться от уныния.       Бай Лань забрал лицо себе, оставив Бай Сяо ни с чем.       Дни растягивались на пустые тысячелетия. Бумаг только прибавилось, и иногда он не мог встать, потому что очередная стопка придавила и юбки, и плащ. Правда, он и так не хотел вставать. В эти дни ноги подкашивались от любой мысли, и кресло казалось хорошим пристанищем. Он хмурился с каждым днем все сильнее, тер лоб, оставляя с трудом сходящий красный след.       Иногда феи ошибались и просили помочь. Раньше он бы самодовольно хмыкнул, прочитал заумную лекцию об ошибках и, наконец, все исправил, а теперь с бесстрастным видом и потухшим взглядом говорил больше кистью, чем языком.       Кисть двигалась с прежним изяществом. И ему все трудней становилось смотреть на написанные ей слова.       Лучше бы они были похожи на пауков.       Дни тянулись. Иногда к нему заходили обеспокоенные знакомые, потому что уже давно нигде его не встречали. Они с нескрываемым ужасом смотрели на темные круги под глазами и предлагали помочь, но он каждый раз отказывался. Были и те, кто приходил, чтобы извиниться. Таких феи не пускали даже на порог. От вины и девы стали походить на неведомых существ из обтянутых кожей костей.       Иногда он вызывал к себе. Такое часто случалось и раньше. Все же не каждый небожитель знал грамоту так же хорошо.       Потрепанный свиток пах водорослями и серой. Служащий, который его нес, зеленел и морщился и сбежал, не дождавшись благодарностей. Бай Сяо, привыкшему к приятным ароматам и небесным благовониям, тут же захотелось выкинуть «гадость». Девы, не дожидаясь указаний, побежали открывать окна. Кто-то даже выскочил, прикрывая ладоням рот.       Вечерний ветер нехотя унес запахи, но и потрепал стопки бумаг и горы свитков и дощечек, пытаясь раскидать их из вредности.       Бай Сяо развернул свиток на столе и принялся вчитываться, но не смог разобрать ни единой строчки. Слова составляли узоры, сливались в неразборчивую кашицу, разве что не перебегали с одной стороны листа на другую. Бумага, что белее его одежд, была изуродована странными черными письменами. А по ним струились красные страстные росчерки. За годы работы такого ужасного почерка он не видел. Только сейчас он догадался посмотреть на отправителя. Кто же, если не он?       Если не Цин Лун.       Бай Сяо потер виски. Головная боль должна была скоро его доканать.       — Вызови его, — почти шепча, кинул он одной из помощниц.       Палочка благовоний за это время не успела бы сгореть. Дракон появился в распахнутых дверях. Черная ткань платья лучника, на котором не было ни единого украшения, обтягивала тело. Вместо лент и колокольчиков на рогах звякали тусклые золотые цепочки. Огонь в прекрасных голубых льдинках потух.       Феи тут же начали перешептываться. Бай Сяо удалось только расслышать «траур» и «не дает».       Так ничему они и не научились.       — Все. Выйдите, пожалуйста, — тихо, но твердо проговорил Бай Сяо.       Помощницы, оставив тушь и кисти, выскользнули из приемной, продолжив шептаться. Еще можно было разобрать что-то вроде «Ах, какой красивый сегодня Повелитель» или «Несладко ему будет. С нашим господином теперь не забалуешь».       Он морщился, тер ноющими от долгой работы и оттого припухшими пальцами виски и продолжил просматривать документы. Он сожалел, что пытался это понять. Даже Небесный Аптекарь писал лучше.       — Я больше так не могу, — он выдохнул и закрыл глаза, стараясь не смотреть на Цин Луна. Рога на закате сверкали будто расплавленные. — Мне проще тебя придушить и сказать, что так и было.       Руки осторожно опустились на стол. Пальцы сами собой сжимались, ногти с острой болью впивались в тонкую кожу.       — Но я…       — Молчать, — его голос и для самого себя прозвучал удивительно резко. — Я только теряю с вами время. Попрошу впредь это не приносить.       Бай Сяо вздохнул и открыл глаза.       — Я три ночи делал этот отчет, который точно никому не нужен. И вы замечаете только это? — но улыбающиеся губы Цин Луна не двигались. После он тихо прошептал. — Прости, я не думал, что тебе это так важно.       — Только это? Повелитель, у вас так много опыта, но как, вы думаете, моя госпожа должна все знать? Это нельзя прочесть, а, значит, вы потеряли три дня.       Бай Сяо потрогал свои губы. Они тоже не двигались, но голос шел. Два голоса разыгрывали перепалку, пока Цин Лун массировал его усталые ладони. От грубой кожи на мягкой по спине шли мурашки. Бай Сяо прошептал:       — Пожалуйста, не нужно больше портить отчеты, даже если так хо… — он запнулся от легкого касания холодных губ. — Уходи!       Хриплое «Уходи!» повторило громкое и гневное «Я больше не хочу с вами разговаривать».       Потом девушки еще долго шептались, какой же этот Дунфан Цинлун нехороший. Впервые вывел из себя их господина. А их господин все никак не мог продолжить работу. Когда он замечал ошибки, сердце не вскипало от гнева, а возвращалось к легкому поцелую. И гнев исчезал.       Незаметно пришла пора окончания весны. Люди катались на лодках и отгоняли злых духов, а боги взирали на это с высоты небес под чашу доброго вина и стихи. В прошлый год Бай Сяо посчастливилось сочинить лучшие строчки, которые потом еще долго писали на веерах. Некоторые просили, чтобы подписал веер именно он.       Бай Сяо никак не мог понять только одну вещь. Почему просят его только мужчины. И они, и все остальные в те дни могли удостоиться лишь его натянутой улыбки. Правда, и сейчас ничего не изменилось.       Все собрались в саду в беседках рядом с узким озером, которое с первого взгляда больше напоминало широкую реку. От одного края до другого едва удавалось достать взглядом. В вечерней темноте фонарики затмевали звезды, и поэтому небо выглядело таким пустым, каким никогда не было.       Бай Сяо почти не пил. Две или три чаши, а потом только притворялся, когда подносил к губам тонкий фарфор. Он сидел в отдалении и смотрел на то, как другие веселились. Даже матушка ненадолго их посетила и согласилась выпить штрафную.       Когда она появилась, Бай Сяо выскользнул из павильона и ушел к самому озеру. Спрятался в густой траве и не выходил, пока не услышал криков прощания. Одинокая сонная уточка-мандаринка выплыла из зарослей и внимательно его разглядывала.       В прошлом году он сидел со всеми и пил чашу за чашей, не пьянея. Стихи лились стремительными потоками, и боги выкрикивали строку за строкой, складывая песни и оды. Умелые руки играли на семиструнном цине, кто-то вторил на флейте. Музыка давала стихам особую жизнь. Настоящую.       Сейчас он вслушивался в игру тех же рук, но в голове не осталось ни одного слова.       Весенние угольки потухли. Внутренний жар больше его не грел, и ночной холод проникал под тонкое платье, а ветер трепал косу.       Звезды и фонари отражались в воде. Из-за ряби почти ничего не было видно. Только разноцветные пятна. Красные, как клен. Мягкие желтые солнца. Крошечные белые. На черной воде.       Сердце — не зеркало, всей не раскроет оно       Скорби моей, что таится в его глубине.       К братьям пойти? Но и братья родные мои       Быть не сумеют надёжной опорою мне!       Как я пойду им поведать печали одни,       Зная, что встречу у них лишь неправедный гнев?       Он шептал ветру старинные строки. Сейчас он сам себе казался бледным отражением прошлого. Собственных слов не осталось.       Он ушел. Не стал даже прощаться. И никто не заметил, что он исчез с шумного праздника уже давным давно. Медленно брел по пустым коридорам и лестницам. И привалился к двери своих покоев. Не открыл ее, не зашел внутрь, а так и остался у порога.       В полудреме разглядывал он коридор. Взгляд уже было не поднять, из рук и ног ушла всякая сила. Он бы не поднялся, даже если двери за ним начали бы гореть. Иногда засыпал, но тут же вскидывал голову, чтобы через мгновение опустить ее обратно. Вдруг дверь толкнула его в спину. Он только покачнулся. Неужели опять заснул? Вторая створка со скрипом отворилась, и коридор залило мягкое голубое сияние. Бай Сяо поднял голову.       Он увидел мягкую улыбку.       И огоньки на дне глаз.       Рога без единой ленты.       И полынные веточки, привешенные к поясу.       Крепкая рука помогла ему встать.       — Ты, — выдохнул Бай Сяо, задыхаясь в объятиях.       — Я.       Цин Лун подхватил его, и они растворились в игривых синих огоньках.       Бай Сяо шумно вздохнул. Тонкий ледяной горьковатый запах полыни перемешивался с духом вечно цветущих персиковых деревьев. Впервые за долгие недели на лице Бай Сяо проступила улыбка. Уголки губ дернулись и с трудом привычно изогнулись. Хотел бы он улыбнуться во весь рот, но не мог. Сердце, расколотое на куски животной страстью, так и не исцелилось. Наверное, даже годы разлуки его бы не излечили.       Они сидели под деревом и встречали рассвет. Цин Лун все порывался что-то сказать, но Бай Сяо останавливал его, устало качая головой. Только певчие птички заливали весь сад диковинными трелями. Цин Лун завернул его в свой плащ и держал за руку. Ладонь дракона была горячей.       На западе небо еще было угольно-черным, а на востоке уже показалась тонкая красная полоса. Солнце поднималось. Ветер срывал с деревьев лепестки, и они летали в теплых утренних лучах. И без того розоватые, они становились еще ярче. Солнце заливало их румянцем.       Хотелось раствориться в этих лучах, исчезнуть, пока момент не пропал.       Небо не прикрывалось облаками. Пара фениксов уже кружила где-то там, в вышине. С земли было не разглядеть переливы их перьев. Только бьющий до земли блеск от величественного светила.       — Хотел бы я встретить тебя в следующей жизни.       Бай Сяо встал, не отрывая взгляда от солнца. Под его лучами тело казалось хрупким, почти прозрачным. Цин Лун схватил его и развернул лицом к себе.       — Я хочу поцеловать тебя еще раз…       Он остановился. Все это было не то. Тонкий палец лег на губы-черточки. Бай Сяо дотронулся до рогов, легко надавил, и Цин Лун наклонился. Его губы были все такими же солеными.       Как бы крепко Цин Лун его сейчас не сжимал, удержать не мог. Разбилось сердце, разбитая душа не могла больше держать тело, и оно осыпалось лепестками и улетело в небеса, подхваченное ветром.       Лишь осталась звучать фраза:       — Она идет.       Кто-то заплакал. Цин Лун оглянулся и увидел стоявшую на коленях Сиванму. Она утерла слезы.       — Что же ты молчишь? Скажи хоть слово. Обвини меня. Да, я думала, что смогу его сохранить, а потом пришел вор, срывающий цветы…       На все ее слова он отвечал молчанием. Теперь уже его сердце леденело, а между бровей с каждым мгновением ярче проступала алая печать.       — Будда, скажи, что я сделала не так?       С ветром разнеся мягкий голос, подобный распускающимся цветкам и опадающим лепесткам.       — …хотела создать Белый Цветок…       Сиванму будто пронзили стрелой. Она вздрогнула и застыла, добела сжимая пальцы.       — Это первый раз, когда он чего-то захотел. Почему это должен быть ты? — ее голос оставался твердым, хотя она плакала. — Все же я исполню его желание. Надеюсь, оно не станет для него проклятьем.       Она виновато улыбнулась.       — Я не смогла его спасти.       Цин Лун бежал, чтобы только не слышать безумный смех богини. Пальцы держали лепесток, но тот таял. И с каждым мгновением в сердце Цин Луна просыпался, казалось, давно усмиренный гнев.       Когда в садах никого не осталось, Будда добавил:       — …в цветке не заметили тигра…