Повесть о Белом Цветке

      С того момента дни не тянулись чередой, а бежали один за другим. Время его подгоняло. Пытаясь казаться пристойными, они гуляли по тропинкам расцветающего сада, оставаясь на расстоянии, достаточном, чтобы только не задевать друг друга краями одежд. То в одной стороне, то в другой можно было слышать их:       — Но все же можно выиграть битву, не зная противника.       — Битву, но проиграть войну. Хотя нужно знать и себя, знать свое Дао.       — Слишком много вещей содержит в себе единое и неделимое Дао. Так что даже себя не всегда могу я знать.       День за днем они сцеплялись над Каноном. Бай Сяо довольно улыбался и вышагивал с прямой спиной, а Цин Лун смотрел на него и будто таял от переполнявшего его счастья. Дракон знал всё, но сдавался и проигрывал в обсуждении, чтобы через мгновение заставить Бай Сяо об этом забыть под натиском поцелуев.       И отек с губ Бай Сяо не сходил ни на день. Он перепробовал все мази, которые у него были. Не спал ночами, чтобы сварить новые, но губы оставались все такими же припухшими и болезненными. И удержать Цин Луна никак не получалось. Дракон всегда брал что хотел, потеряв где-то величественный вид.       Веер стал в те дни постоянным спутником Бай Сяо. Он прикрывал им лицо и когда проверял бумаги, и когда прогуливался, и когда беседовал с другими богами. Сиванму все время была занята и не звала его, как это бывало раньше. Только присылала записки и заметки, а он так же отвечал ей отчетами и просьбами.       Девы все перешептывались, что дракон-то тиран. Мучает их господина. А господин Бай все прячет за веером грустное лицо, чтобы никого не расстраивать. Одна заметила, что они очень долго общаются.       — Может, дракон влюбился?       — Врешь!       — Да я видела, как они обнимались у статуи Хоу И.       Дева, конечно, соврала. Когда она могла гулять в садах, их там не было. А когда они были там, она корпела над бумагами и утирала слезы от сильного смеха. Отчеты от некоторых лиц заставляли ее каждый раз почти рыдать. Может, если бы он услышал эти слова, то прикрикнул бы на разошедшихся в своих фантазиях фей, но в тот час Бай Сяо неспешно прогуливался по саду. И Цин Лун был рядом с ним.       Тем не менее, слух разошелся. И теперь, куда бы Бай Сяо не пошел, везде его преследовали чужие хищные взгляды. Одни, он знал точно, желали им завладеть, подумав, что он легкодоступен. Все же среди небожителей святых было мало. Другие осуждали. Третьи и сами бы хотели оказаться на его месте. Четвертых, кто счел это плодом чьего-то дерзкого языка, он не слышал.       Теперь он почти не выходил из кабинета. Отлучался только по срочным делам. Комната — кабинет. Кабинет — комната. Голова раскалывалась от боли. Под взглядами всех, а слух дошел до каждого, он мог только представлять себя дрожащим кроликом. И даже записку Цин Луну с просьбой не приходить он передал не лично, а спрятал ее среди множества писем. От накатывающих волн ужаса он не знал, куда податься. За несколько дней из увиливающего от дел за долгими прогулками «повесы» он превратился в узника.       А слух не оставался таким невинным. Говорили, что повадился он ночевать в ивах, зеленых, синих ли домах. Сиванму пыталась ничего не замечать, потому что ее идеальное творение не могло такого сделать, но в какой-то момент ее терпение кончилось. И попросила все объяснить она не тех, кто слухи распускал, а самого Бай Сяо.       С замершим от боли сердцем глядел он сквозь сухие строки письма. Губы за эти несколько дней стали выглядеть не так болезненно, но краснота и отек никуда не делись. Губы были пересохшими, покрытыми трещинками. И до сих пор не зажили укрытые кровью ранки. Не раз и не два от лопнувшей губы его рот наполнялся сладковатой кровью персика.       Никакой веер бы не помог.       Он шел в ее приемные палаты как на казнь. Медленно. Задерживался на каждом шаге. Смотрел на безжизненное серое небо. Синеву скрыли тучи. Он сделал уже слишком много, чтобы отрицать хоть что-нибудь.       Все же, слухи ошибались не так сильно.       Веером он закрыл почти все лицо. Даже глаза. И теперь шел по скользкому мрамору, опираясь только на память. Непрошенная слезинка стекла по щеке и серой каплей осталась на белом шелке.       Единственное, чего у не было, так это стыда за все, что он сделал. Когда орхидея и персик смущались, полынь даже не краснела.       Он старался идти к ее трону тихо, но туфли предательски стучали по натертым плитам. Сердце билось так громко, что Бай Сяо никак не мог с ним справиться. От этих биений дрожало все тело. Он запнулся о край собственных одежд. Он шел, согнувшись под гнетом своих мыслей и чужих взглядов. Если раньше ткань подола едва касалась пола, то теперь она на нем лежала.       Он запнулся. И тут же рухнул на плиты. Что-то красное их окропило, на белой ткани расцвели киноварные цветы, а он растерянно сел, совершенно не понимая, что следует делать. На такой случай не было ни правила, ни предписания.       Ему помогла поднятья сама Сиванму. Коснувшись его лица, она остановила еще капающую из носа кровь. Впервые Бай Сяо видел ее такой недовольной. Из-за себя. Сил что-то скрывать не было. Задай она сейчас вопрос, он рассказал бы все. Пускай бы она в нем разочаровалась.       Наконец-то.       Это все, о чем он мог думать.       Но она не спросила у него ни слова. Лишь еще раз погладила по щеке и набросила на плечи белоснежный плащ. Такой белый, каким он сам, наверное, никогда и не был. И стать бы таким не смог.       — Отдохни три дня. Вижу, это сильно на тебе отразилось.       Она бросила на него последний взгляд, грустный и сожалеющий о чем-то, и ушла, а он еще какое-то время сидел на плитах, не находя в себе сил, чтобы подняться. Веер из руки не выскользнул. Он будто с ней сросся. Пальцы Бай Сяо побелели, постоянно его сжимая.       Он прикрыл лицо и поднялся. Запахнул плащ, чтобы никто не видел пятна. Еще одного слуха хватило бы, чтобы его бессмертное сердце остановилось и больше не билось.       Больше никогда.       Был поздний вечер. Он брел по коридорам один.       Лицо будто все еще трогали теплые и мягкие исцеляющие руки Сиванму, но сейчас для Бай Сяо они не были приятнее ползающих гусениц или извивающихся змей. Он казался себе отвратительным. Она казалась ему жестокой. Зачем она сделала его таким?       Он в очередной раз поправил плащ, стараясь прикрыть расцветшие на белой ткани капли крови, и поднял веер выше, почти закрыв глаза. Снова. Отек с лица уходил с каждым мгновением, только застывшая под носом и на губах кровь грубо стянула кожу.       Услышав чужие шаги, Бай Сяо почти побежал, но все же остановил себя и продолжил идти так, как ходил всегда. Без единого звука.       Грациозным оленем бесшумно ступает по плитам дворца,       Знать не знает, что в мире страданиям нету конца.       Служанка низко поклонилась, и он ответил ей вежливым кивком, остановившись только на пару ударов трепещущего сердца. Вот и тяжелые двери личных покоев. Он чуть приоткрыл их, чтобы проскользнуть в образовавшуюся щель, и тут же закрыл, бессильно привалившись к холодному дереву.       — Все хорошо?       Этот низкий голос заставил Бай Сяо заозираться. Хотя в покоях было светло от солнечных жемчужин, закрепленных в бумажных фонариках, он почти ничего не видел. От непрошенной влаги все расплывалось, и Цин Лун виделся ему лишь силуэтом, даже так не потерявшим величия.       Веер, уже сложенный, тут же раскрылся с негромким щелчком, и его край коснулся лба. Тонкая бумага заслонила яркий свет, хотя сейчас яркой ему бы показалась и безлунная ночь. Он попытался сильнее запахнуть плащ, завернуться в него, стать меньше, но крепкая прохладная рука его остановила и притянула к прохладной же груди. Бай Сяо отбросил веер и зарылся в одежды Цин Луна, стараясь скрыть лицо. Он обхватил его узкую талию и прижал ухо к груди. Сердце дракона медленно билось, но каждый удар был подобен грому. Даже всхлипы Бай Сяо их не заглушали.       — Ничего-ничего, все пройдет, — Цин Лун шептал ему на ухо и перебирал пряди на макушке, от чего по спине Бай Сяо шли непрошенные мурашки. — Я никуда не исчезну. Что же ты меня так сжимаешь? Дай хоть вдохнуть полной грудью.       Цин Лун покачивал его в своих объятиях, и Бай Сяо тонул в них, как в бескрайнем море. Волна за волной. Волна за волной…       Дракон гладил его спину, неспешно по ней похлопывал и ни на мгновение не переставал шептать нежные слова, от которых Бай Сяо становилось все больней.       — Ты самый прекрасный.       — Ты мое солнце. Моя жемчужина.       — Знаешь, я, кажется, влюбился. Только тебе и могу сказать. Влюбился на все жизни…       Перед глазами Бай Сяо словно сама собой возникла безобразная картина. Цин Лун перешептывался о чем-то с прекрасными девами, а те хихикали, прикрывая расшитыми золотом рукавами, и подливали вино в его чашу. Это выглядело слишком естественно. Бай Сяо не мог сказать, выглядел ли он также подходяще.       Он тут же расцепил объятия и попытался встать, отталкивая Цин Луна. Не получалось говорить, даже шептать, хрипеть. Горло сдавило, и едва получалось дышать. Злые слезы застилали глаза.       — Дослушай. — Цин Лун прижал его еще крепче, не дав шевельнуть и пальцем. — Я хочу прожить с тобой каждую мою жизнь.       Бай Сяо замер, как дикий зверь, который увидел хищника. Тело отказалось двигаться. Вот бы и сердце биться перестало.       — День лишь его не увижу, а сердце моё словно три месяца ждёт, истомится тоской, — прошептал Цин Лун прямо ему на ухо. — Лань-Лань, соглашайся.       Сейчас Бай Сяо мечтал содрать с себя маску, но ему не нужно было дотрагиваться до лица. Он и так знал, что маска слилась с ним, стала его частью, и никто не мог узнать его настоящего, потому что маска всегда была им. Цин Лун любил маску, милого Лань-Ланя. Маску, которая отбирала у него, у Бай Сяо, все.       Хорошо.       Пусть будет так.       Бай Сяо устало выдохнул в губы Цин Луна и поцеловал их.