Львы и овцы

Стоило больших усилий сбавить темп. Казалось, его тело, исполнившись безумием, существует отдельно от разума; ноги сами несли куда-то с такой скоростью, будто хотели ускорить вращение планеты. Черт его знает, где он оказался, но на их общежитие это точно похоже не было. Какой-то спальный район, а дальше, похоже, промзона. Сан не был уверен, сколько прошло времени, да и ему было наплевать. Не хотелось знать. Казалось, любая крупица лишней информации способна разорвать его голову. Все, на что он надеялся — что его на некоторое время оставят в полном одиночестве. В не очень чистом переулке нашелся угол с маленькой лавочкой — чья-то курилка, должно быть. Сан буквально уронил свое тело, спрятав лицо в ладонях. Он надеялся, что сдержится, но предательские слезы все равно заструились по щекам. На что он надеялся? На что рассчитывал? Почему ему казалось, что они близки? Почему он думал, что значит для него что-то? Что-то большее, чем друг… хотя бы что-то, достаточное, чтобы поберечь его чувства? Эти бессмысленные вопросы скреблись изнутри грудной клетки, прорываясь наружу глухими рыданиями. Сан ничего не мог с собой поделать, кроме как позволить им выйти. Потому что теперь он был железно уверен: чем скорее он избавится от этих чувств, тем лучше. — Ненавижу тебя, Пак Сонхва, — прохрипел он, кусая дрожащие губы. — Ненавижу тебя. Но это была ложь. Даже в таком состоянии, раздавленный, почти уничтоженный его безразличием, надменностью, холодностью, он все равно любил его. Любил до одури. Сан укусил себя за руку, чувствуя, что рыдания усиливаются. Как можно избавиться от этих чувств? Как можно отказаться от них? Ведь, что бы он ни решил, как бы ни увещевал себя, они снова увидятся сегодня же вечером. И будут видеться каждый день, снова и снова, годами, может быть, даже десятилетиями. И Сонхва будет становиться все красивее. Он будет работать все так же усердно, все так же обворожительно улыбаться. Его мягкий голос все так же будет обволакивать, проникая, точно невесомый туман, в самую глубину сердца, и открывая себе все запертые двери. Даже если он прямо сейчас решит его возненавидеть, даже если приложит все силы души к этому, стоит только услышать его голос, увидеть его улыбку, и его решимость рассыплется осколками, он был в этом уверен. А еще Сонхва все так же будет заботиться о нем — как и обо всех остальных мемберах — и они все так же в шутку будут звать его «мамочкой». Сколько бы ни прошло времени, он навсегда останется его хёном — недостижимо прекрасным, добрым, чутким, заботливым… В его отношении к Сану ничего не поменяется. Он умен, рассудителен и спокоен, он всегда действует так, чтобы всем вокруг него было комфортно. Он приложит все силы, чтобы загладить это недоразумение. Все внутри сжималось от этих мыслей в болезненный колючий комок. … Однако, несмотря на эту боль, сознание начало потихоньку проясняться. Слова хёна эхом звучали в его голове, заставляя внутренне трепетать от одного лишь воспоминания. Кое-что не сходилось. Он был необычайно холоден сегодня; таким Сан его никогда не видел. Даже в плохом настроении он не бывал таким отстраненным. «Устал», так он сказал. Но было ощущение, что за этим скрывалось нечто гораздо большее, чем просто усталость. — Ну конечно, — прошипел Сан сам себе, шмыгая носом. — Я лезу в его жизнь, он был этим раздражен. Но Сонхва был в таком настроении с самого утра. Он пытался припомнить, было ли что-нибудь странное или необычное еще, но ничего не приходило в голову. Весь ужас положения состоял в том, что Сан выдал свои чувства с потрохами одной этой реакцией. Как он теперь взглянет в глаза Сонхва? Как будет говорить с ним? Сану казалось, что, если хён притворится, будто ничего не было, он сможет тоже. Но, стоило ему только представить это, как на глаза снова навернулись слезы. Нет. Только не так. Как угодно, но только не так. Безразличие в глазах Сонхва было похоже на яд; оно парализовало мозг и чувства, оседало в крови, убивая всякую надежду. Пусть лучше накричит на него. Пусть даже ударит. Что угодно лучше, чем его ледяные глаза, пронизывающие насквозь. … Начинало темнеть; надо было возвращаться домой. Отражение в дисплее было опухшим и красным. Лицо Сана было похоже на только что сваренную рыбу-луну. Пропущенных вызовов было три: два от Хонджуна и один от Уёна. От Сонхва — ни одного. Пора было взять себя в руки, но от одной мысли о встрече с хёном сердце предательски заколотилось. «Но я же не могу не вернуться в общагу, да?» Внезапно эта мысль усилилась эхом слов Сонхва. «…Личная жизнь, в конце концов». В конце концов… Сан чувствовал, как его охватывает какой-то злой кураж, пока шел к ближайшему торговому центру, чтобы там привести себя в порядок. «Личная, значит, жизнь, да, Пак Сонхва? Хорошо же, что у тебя она есть. Спасибо за наводку; пора бы и мне устраивать свою личную жизнь. Раз тебе настолько наплевать на меня… Думаю, я без труда найду кого-то более заинтересованного». Телефон снова зазвонил — как раз тогда, когда он выходил из уборной. — Хён, — ответил Сан так бодро, как только мог. — Прости, что не отвечал на звонки. Я немножко завеялся. В общагу сегодня не приду. В трубке подозрительно затихло. — Сан-а… ты уверен, что это хорошая идея? — спросил Хонджун обеспокоенно. — Лучше и быть не может. Утром вернусь, короче. Вешаю трубку, — протараторил Сан и сбросил звонок. Он неожиданно почувствовал себя лучше. Отчаяние почти прошло; никому из знакомых звонить не хотелось, так что он открыл карту и направился в ближайшее место, где обнаружился значок караоке. Сан хищно заулыбался под маской. Наверняка не составит большого труда кого-нибудь склеить там. Айдол он, в конце концов, или кто? … Алкоголь очень быстро и очень круто подействовал. Полуживое сознание намекало на то, что это от голода; едва ли он ел сегодня хоть что-нибудь после завтрака. Какая-то шумная компания молодых людей и девушек примерно его возраста с радостью приняла его в свой кружок; они что-то отмечали, он не помнил уже, что именно. Вечер проходил прекрасно. Хоть никто из них не знал песен ATEEZ, они радостно подвывали, заставляя Сана петь снова и снова, подливая ему рюмку за рюмкой. Довольно скоро все налакались так, что песенные порывы случались все реже и реже, и обстановка за столом становилась все интереснее. Какая-то девчонка с зловонно-клубничным парфюмом улеглась ему на плечо, поглаживая живот. — У тебя такой пресс… шоколадка прост, — пробормотала она не очень связно. — Дай посмотреть. Она подняла голову и заглянула ему в лицо мутными, как у овцы, бессмысленными глазищами. Ее искусанные красные губы недвусмысленно раскрылись. Перегар, смешивавшийся с ее мерзкими духами, создавал неописуемое амбре, вызывавшее только тошноту. — Как-нибудь в другой раз, — вытолкнул слова Сан, нетвердо поднимаясь. Нужно было срочно ретироваться в уборную, что он и сделал. Ноги были ватные, так что его швыряло от стенки к стенке. Желудок сжимался в бессмысленных попытках избавиться от противного содержимого, но был слишком пуст, чтобы это получилось. В конце концов, умыться холодной водой помогло. Немножко. Самую малость. В зеркале отражалось его расплывшееся от алкоголя и недавних слез лицо. Но, закрывая глаза, Сан видел совсем другое лицо. Оно отпечаталось под веками, словно его выжгли там чертовым клеймом. Красивое, знакомое лицо. Совершенное, с точеными линиями, словно у статуи. И с холодными, как черный лед, колкими и безразличными глазами. И почему бы ему не развлечься с той девчонкой, в самом деле? Они ведь оба пьяны в дым, и едва ли вспомнят наутро, что у них что-то было. Как ее зовут-то хоть, блин… Выходя из уборной, он старался не закрывать больше глаза, чтобы не видеть лицо, которое ему не принадлежало. Но в какой-то момент галлюцинация покинула его голову, воплотившись прямо перед ним той самой статуей. Лед черных глаз стал совсем зловещим, а прекрасное лицо обратилось в бесстрастную маску. Сан оступился, неловко врезавшись в стену плечом. Ощущение было, будто его ударили в грудь стенным тараном. Он часто-часто моргал, но иллюзия не исчезала. Присмотревшись, он заметил в руках иллюзии свои пакеты, а на локте висела его, Сана, сумка. — Пошли домой, Сани, — сказала иллюзия своим обволакивающим бархатным голосом, едва-едва улыбнувшись краешками губ.